Благородный замок iv песни

В начале XIX в. либо в конце XVIII вошли в обиход английского эпитеты саксонского либо шотландского происхождения — eere, uncanny, weird — помогая для обозначения чего-то, внушающего смутный кошмар. Подобные эпитеты соответствовали романтической концепции пейзажа. Немцы великолепно перевели это словом unheimlich; по-испански, пожалуй, оптимальнее — siniestro. Имея в виду это особенное уровень качества uncanniness, я как-то написал: Огненный замок на последних страницах Ватека (1782) Вильяма Бекфорда — первый по-настоящему ужасный Преисподняя в литературе. Самый известный преисподняя прошлого, печальное царство Комедии, отнюдь не страшное место, а место, где происходят кошмары. Различие ясно.

Стивенсон (глава о снах) подмечает, что в юные годы его мучили сны Ужасного бурого цвета; Честертон (Человек, что был Четвергом, VI) вообразил, что на западной границе мира вероятно дерево, которое и больше и меньше, чем дерево, а где-то на востоке — башня, злобная по самой собственной архитектуре. Эдгар По в Рукописи, отысканной в бутылке говорит о южном море, где корпус корабля растет, как живое тело; Мелвилл посвящает большое количество страниц Моби Дика описанию кошмара перед нестерпимой белизной кита… Я сыплю примерами; быть может, достаточно подметить, что Преисподняя Данте — возвеличенный образ колонии, а преисподняя Бедфорда — туннелей кошмара.

Прошлым вечером, на вокзале Конституции я неожиданно отыскал в памяти прекрасную uncanniness — безмолвный и невозмутимый кошмар адских врат в Комедии. Проверив текст, убедился, что не совершил ошибку.

Говорю о IV песне Ада, известной. В последних страницах Рая разъясняется очень многое, пожалуй, практически все. Комедия — это сон Данте, и она не более, чем сюжет сна. Он утвержает, что он сам не знает, как попал в лес (tant’ era pieno d’sonno a quel punto) [1788]. Sonno-метафора для обозначения смятенной души безбожника, но намекает на неизвестное начало сновидения. Позже Данте говорит, что волчица, преградившая путь, многих уже погубила. Гвидо Витали подмечает, что с первого взора такая идея не появится — Данте знал это, как мы знаем то, что происходит во сне. В лесу показался незнакомец. Данте, чуть встретившись с ним, знает, что тот продолжительно молчал — новая осведомленность того же типа. Момильяно подмечает, что это оправдано поэтически, но не логически. Начинается фантастическое путешествие. Вергилий изменяется в лице у входа в 1-й круг. Данте испуганно подмечает его бледность. Вергилий говорит, что охвачен жалостью, и что он — один из осужденных. Данте, дабы скрыть кошмар от данной новости, либо чтобы высказать сочувствие, употребляет титулы почтения: dimmi, maestro mio, dimmi, signore [1789]. Воздушное пространство дрожит от вздохов скорби, но не боли. Вергилий растолковывает, что тут Преисподняя тех, кто погиб до возвещения Веры; четверо высоких призраков приветствуют его; в лицах нет ни печали, ни эйфории; это Гомер, Гораций, Овидий и Лукан; в деснице Гомера клинок, знак его первенства в эпосе. Прославленные тени принимают Данте как равного, ведут в собственную вечную обитель — замок, семижды окруженный высокими стенками (семь свободных искусств, или три добродетели интеллектуальных и четыре моральных) и ручьем (земные блага либо красноречие), что переходят как посуху. Жители замка внушают благоговение; говорят медлительно и скупо, взирают празднично и неторопливо. Во дворе замка загадочная зелень;

Данте с холмика видит древних и библейских храбрецов, и среди них мусульманина (Averois, che e’gran commento feo) [1790]. Один завлекает внимание запоминающейся чертой (Cesare armato con li ochi grifagni) [1791], второй — величественным одиночеством (е solo, in parte vidi e’Saladino) [1792]. Они лишены надежды, не подвержены мучениям, но знают, что Всевышний их не приемлет. Сухим перечислением имен, скорее информируя, чем тревожа читателя, Данте заканчивает песнь.

Представление о Лимбе патриархов, именуемом кроме этого Лоном Авраама (Лука, 16) и о Лимбе младенцев, погибших некрещеными, просты в теологии, но поместить добродетельных язычников в этом лоне лон додумался, по свидетельству Франческо Торрака, лишь Данте. Дабы смягчить кошмар языческой эры, поэт прибег к великой римской истории. Желал восславить ее, но не имел возможности не осознать — эта идея в собственности Гвидо Витали — что излишняя приверженность к древнему миру противоречит нравоучительным целям. Данте не имел возможности наперекор религии спасти собственных храбрецов; он представил их в Аду Отрицания, им не разрешено лицезреть Всевышнего на небе, и Данте оплакивает их загадочную судьбу. Годы спустя он возвращается к данной проблеме, вообразив Небо Юпитера. Бокаччо подмечает, что между произведением VII и VIII песен Ада был громадной паузу, вызванный изгнанием. На это намекает стих lo dico, sequitando ch’assai primo [1793]. Быть может, так оно и имеется, но значительно ответственнее отличие между песней о замке и следующими. В V песне Данте вынудил Франческу да Римини сказать бессмертные строчки. Захоти лишь, какие конкретно слова положил бы он в уста Аристотеля, Орфея и Гераклита в прошлой песне! Намеренно либо нет, их безмолвие усиливало кошмар и соответствовало сцене. Бенедетто Кроче говорит: В добропорядочном замке, среди героев и мудрецов, сухая информация вместо утонченной поэзии. Восторг, благоговение, скорбь названы, но не изображены (Поэзия Данте, 1920).

Комментаторы осуждают контраст средневекового замка с его древними жителями; это смешение характерно для картин той эры и, само собой разумеется, усиливает запах нереальности.

исполнение и План данной четвертой песни сплели последовательность затруднений и кое-какие — теологического характера. Страстный читатель Энеиды представил усопших в Елисейских Полях либо в средневековом варианте этих радостных полей; в стихе un luogo aperto, luminoso [1794]— отголосок возвышения, с которого Эней видел собственных римлян и largior hie campos aether [1795]. Побуждаемый догмой, Данте должен был возвести в Аду собственный добропорядочный замок. Марио Росси нашёл в этом столкновении формальности с поэзией, ужасного решения суда с интуитивно чувствуемым блаженством — источник и внутренний конфликт поэмы некоторых противоречий. В одном месте говорится, что воздушное пространство дрожал от вздохов, в другом, — что в лицах не было ни эйфории, ни печали. Тут воображение поэта не выяснилось безукоризненным. Из-за данной относительной неуклюжести появилась сухость, придающая его жителям и замку либо пленникам особенный кошмар. Что-то тягостное, наподобие музея восковых фигур, чувствуется в этом спокойном перечислении: Цезарь вооружен и недвижим; Лавиния всегда сидит рядом с отцом; на следующий день, без сомнений, будет таким же, как сейчас, как день назад, как все дни. Один из последних абзацев Чистилища говорит, что тени поэтов, которым не разрещаеться писать, поскольку они в аду, коротают время в литературных спорах. (Данте в первых песнях Комедии, как говорит Джоберти, — что-то большее, чем несложный свидетель придуманной им истории.)

Выяснены, так сообщить, технические обстоятельства, обстоятельства словесного порядка, в следствии которых замок так необычен, но не достаточно еще личных обстоятельств. Некоторый теолог думал, что отсутствия в замке Всевышнего достаточно, дабы привести к ужасу. Увидим, но, как деликатно одна из терцин заявляет, что земная слава — суета. (Non e il mondan romore altro ch’un fiato e muta nome perche muta lato [1796], — Чистилище, XI). Я настаиваю на еще одной личной причине. В этом месте Комедии Гомер, Овидий, Гораций и Лукан — проекции либо отражения самого Данте, который считал, что не уступает этим гигантам ни талантом, ни творчеством. Он видел себя человеком того же рода, известным поэтом, и знал, что так же будут на него наблюдать и другие. Великие досточтимые тени приняли Дайте в собственный круг: ch’e si mi fecer della loro schieza, si ch’io sesto tra cotanto Senno [1797].

Это первичные образы сна Данте, чуть отделимые от самого сновидца. Они вечно говорят о литературе (а что еще им делать?). Они просматривали Илиаду либо Фарсалию, либо пишут Комедию, они достигли вершин в собственном мастерстве, и, но, они находятся в аду, по причине того, что Беатриче забыла их [1798]

Гадалка (песня из фильма \


Похожие статьи:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: