Сущность культуры

В учении Шпенглера сущность культуры проясняется в полной мере в духе идей «философии судьбы» – через противопоставление природного и исторического, либо, в терминах самого Шпенглера, «мира-как-мира» и «природы-как-истории». Что же понимает немецкий мыслитель под «природой» и под «историей»?

Говоря о природе, Шпенглер постоянно имеет в виду неживую, неорганическую природу, физическую действительность. Мир-как-природа – это мёртвое царство, мир ставшего, уже случившегося, статичного, «механически ограниченного и установленного». Наиболее значимая природная черта – пространство.

Историческую действительность Шпенглер сближает с биологической. Мир-как-история – мир живых форм, находящихся в ходе становления. Сущность исторического бытия определяется временем. Высшим выражением живого, органического Шпенглер вычисляет культуру. Соответственно, история понимается им как измерение, в котором реализуются культурные формы: мир-как-история оказывается тождественным миру-как-культуре.

Из качественной отличия объектов проистекают различия в их познании. Познающий природу применяет аналитический способ, излагая полученное знание в виде понятий, законов, схем и формул. Живая ткань культурного бытия находится по ту сторону измерения, её нельзя разложить на числа, свести к формуле. Она «лежит вне действия области и границ причины, меры и закона» [48, с. 151]. Постижение культуры – это вживание, интуитивное проникновение. Оно сродни поэтическому творчеству, исходя из этого изучающий культуру должен быть не холодным, рассудочным аналитиком, а знатоком людской сердца. Опыт, полученный таким путём, излагается на языке символов и образов.

Подобно Данилевскому, Шпенглер обрушивается на «идолов» европейской науки, мешающих адекватному познанию исторической действительности – идею единого человечества и европоцентрический подход.

В соответствии с Шпенглеру, у человечества «нет никакой цели, никакой идеи, никакого замысла, так же как нет цели у вида бабочек либо орхидей. «Человечество» – безлюдное слово. Стоит лишь исключить данный фантом из круга неприятностей исторических форм, и на его месте перед отечественными глазами обнаружится неожиданное достаток настоящих форм. Тут необычайное обилие, разнообразие и глубина судьбы… Вместо монотонной картины линейнообразной глобальной истории, держаться за которую возможно лишь закрывая глаза на подавляющее количество противоречащих ей фактов, я вижу феномен множества замечательных культур, с первобытной силой вырастающих из недр породившей их страны, к которой они строго привязаны на всем протяжении собственного существования, и любая из них налагает на собственный материал – человечество – собственную форму и у каждой собственная мысль, личные страсти, личная судьба, чувствования и желания и, наконец, личная смерть. Вот краски, свет, перемещение, каких не открывал еще ни один умственный глаз. Имеется расцветающие и стареющие культуры.., но нет стареющего человечества. У каждой культуры имеется собственные возможности, выражения, появляющиеся, зреющие, вянущие и ни при каких обстоятельствах снова не повторяющиеся. Имеется бессчётные, в самой собственной сути друг от друга хорошие, пластики, живописи, математики, физики, любая с ограниченной жизненной длительностью, любая замкнутая в себе, подобно тому, как у каждого вида растений имеется собственные цветы и плоды, собственный смерти и собственный тип роста… Во глобальной истории я вижу картину изменения и вечного образования, умирания и чудесного становления органических форм. А присяжный историк видит в ней подобие какого-либо ленточного червя, неутомимо наращивающего эру за эрой» [48, с. 31-32].

Итак, в соответствии с Шпенглеру, культура – неизменно конкретна. Она представляет собой независимое Я, личность, «действующий и мыслящий индивидуум высшего порядка», живущий собственную особенную судьбу.

Второй интеллектуальный идол, с которым призывает бороться Шпенглер – европоцентризм, подчиняющий исторические изыскания схеме, «поразительно скудной и лишенной смысла» – «Старый мир – Средние века – Новое время». «По данной схеме страны Западной Европы являются покоящимся полюсом (математически говоря, точкою на поверхности шара), около которого робко вращаются замечательные тысячелетия истории и далекие огромные культуры. Причем для всего этого нет другого основания, не считая разве того, что мы, авторы данной исторической картины, находимся именно в данной точке. Это весьма необычно придуманная планетная совокупность. Один какой-то уголок принимается за центр тяжести исторической совокупности. Тут центр и солнце данной совокупности. Из этого события истории почерпают настоящий свет. Из этого устанавливается их перспектива и значение. Но в конечном итоге это голос несдерживаемого никаким скепсисом тщеславия западноевропейского человека…

Само собой разумеется, ясно, что для культуры Запада… существование Афин, Парижа и Флоренции серьёзнее, чем многого другого. Но возводить это событие в принцип построения глобальной истории потому лишь, что мы живем в данной культурной среде, означало бы владеть кругозором провинциала. Это давало бы право китайскому историку со своей стороны разработать таковой замысел глобальной истории, в котором обходились бы молчанием, как что-то неважное, Ренессанс и крестовые походы, Фридрих и Цезарь Великий» [48, с. 24-25].

Шпенглер именует европоцентрический подход «птолемеевой[8] совокупностью истории», а утверждение и декларацию принципа вариативности культурного процесса ставит на одну ступень с открытием Коперника. Согласно его точке зрения, в глазах исследователя ни одна культура не должна иметь преимущества: «всё это отдельные миры становления, все они имеют однообразное значение в общей картине истории…» [48, с. 26-27]. Исследователь обязан понять относительность достигнутых им результатов, осознать, что они высказывают не общее, а локальное, в частности, опыт его собственной культуры, что «его «вечные убеждения» и «неопровержимые истины» подлинны лишь для него и вечны лишь в его нюансе мира, и что его обязанностью есть за пределами их искать вторых истин, высказанных людьми вторых культур» [48, с. 34].

Культурные организмы независимы, но все они подчиняются универсальному принципу: их жизнь подчинена судьбе, которая реализуется вопреки всему, «вне всякой зависимости от отечественных личных совершенств либо совершенств отечественного времени» [48, с. 60]. Исторический путь культур задан, подобно тому, как задан жизненный цикл какого-либо биологического вида. Во-первых, запасы жизненной силы и жизненные пределы локальных культур ограничены. Нескончаемый рост неосуществим. Истощение жизненной энергии и наступающая за этим смерть – неизбежны. Во-вторых, в жизни культур выделяются определённые стадии наподобие возрастов человека: детство, молодость, старость и возмужалость.

А.И. Осипов. Сущность культуры. Часть 1


Похожие статьи:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: