Шедевр французской прозы xviii века

Антуан-Франсуа Прево д’Экзиль (Prevost d’Exiles) (01.04.1697, Эден, Артуа, — 25.11.1763, Куртёй, недалеко от Шантийи) был человеком чувствительным, одаренным душой пылкой, но непостоянной, не выдерживавшей долгого напряжения борьбы. В течение достаточно продолжительного времени он метался между двумя противоположными жизненными ответами — между треволнениями монастырской и затворничеством кельи светского существования. Жизнь его изобиловала волнующими, а обычно и рискованными авантюрами, неожиданными переломами. Но, в то время, когда окидываешь взглядом пеструю и неспокойную биографию аббата Прево, складывается чувство, что чаще не он сам определял течение собственной жизни, а будущее распоряжалась им в зависимости от своих прихотей.

Прево пережил творческий взлет, вырвавшись в конце 20-х годов на свободу из монастырского плена. В «Манон Леско» данный взлет отразился с громаднейшей художественной силой. Это произведение было создано в какой-то необычайный, не повторявшийся более в жизни писателя момент необыкновенного расцвета всех его душевных сил. Сейчас—быть может, под влиянием эмоции любви (увлечение авантюристкой Ленки, послужившее ярким толчком для написания романа) — в противоречивом мироощущении Прево побеждала жажда земного счастья, воля к борьбе за него.

Шесть лет, с 1728 по 1734 год, совершил Прево в эмиграции, за пределами абсолютистской Франции — сперва в Англии, после этого в Голландии и, наконец, опять в Англии. Нахождение в этих государствах, существенно опередивших Францию в публичном развитии, расширило и углубило жизненный опыт Прево. Плодотворное действие оказало на него и знакомство с достижениями британской реалистической литературы, и прежде всего с романами Дефо. Они привлекли интерес Прево правдивым изображением социальных контрастов и сочувствием к тяжелой жизни низов общества. Все эти предпосылки, совместно забранные, и разрешили всецело раскрыться богатейшим творческим возможностям художественной натуры Прево.

На первый взгляд между «Манон Леско» и другими произведениями Прево имеется большое количество неспециализированного. И тут перед нами опять тот же любимый писателем тип храбреца — человека импульсивного и чувствительного, владеющего богатым внутренним миром. И тут, как в «Записках знатного человека» и в «Истории Кливленда», рассказ ведется от первого лица. Эта форма разрешала писателю согреть изложение лирическим теплом, придав ему темперамент задушевной исповеди. Не просто так от художественных произведений Прево тянутся прямые нити преемственности к «Исповеди» Руссо и многим выдающимся примерам «личного» романа XIX века.

Но в «Манон Леско» все эти простые для романов Прево черты покупают иное уровень качества. «Манон Леско» — это также роман о роковом и всепоглощающем эмоции, о страсти, не нуждающейся в согласии с разумом а также в уважении к собственному объекту, — о любви, которая повергает храбреца в пучину бедствий и обрекает его на неисчислимые страдания. Но в «Манон Леско» это чувство проанализировано глубже, а социальные истоки зла, которыми обусловлена жизненная катастрофа храбреца, обрисованы более рельефно и сильнее, чем в других книгах аббата Прево. В «Манон Леско» автор самый полно показал свойство объективно воссоздавать жизненную правду, какой бы запутанной и жёсткой она ни была.

Новаторское достижение Прево-живописца заключалось в первую очередь в том, что он сочетал в единое органическое целое проникновенность психотерапевтического анализа и достоверность в изображении бытовых и материальных условий существования собственных храбрецов (наряду с этим ни одно из этих начал не подавляет другого: оба они гармонично уравновешены в «Манон Леско»). Душевные страдания людей и их повседневные :заботы о деньгах появились в романе Прево связанными воедино. До него эти два начала жали разобщены. На одном полюсе царила классицистическая катастрофа, создававшая одухотворенные, преисполненные возвышенного содержания образы, далекие, но, от настоящих условий судьбы простых людей. На втором полюсе подвизались авторы бытовых и плутовских романов, старательно фиксировавшие «низменные», прозаически неприглядные стороны повседневной действительности, но делавшие это во многом натуралистично и поверхностно. У Прево же носителем поэтического начала выясняются не верхи общества, а представители его деклассированных, «плутовских» низов. Как раз они в «Манон Леско» владеют сложным внутренним миром, им дешёвы глубокие ужасные переживания. Контраст между внутренними побуждениями де Грие и возможностями, предоставляемыми тем незавидным публичным положением, в котором он был, и есть одной из главных обстоятельств драмы, переживаемой храбрецом. Осознавая это несоответствие, де Грие и восклицает горестно, обращаясь к Манон: «Из-за чего не наделены мы от рождения особенностями, соответствующими отечественной не добрый доле? Мы одарены умом, вкусом, чувствительностью; увы, сколь печальное использование мы им находим, тогда как столько душ, низких и подлых, наслаждаются всеми милостями судьбы!»

Трансформации, случившиеся в мироощущении писателя, обострили его художественное зрение. Это событие разрешило Прево отразить в собственном романе значительные, не смотря на то, что и не лежавшие на поверхности несоответствия французской действительности первой трети XVIII века. Судьбы храбрецов его романа определяются их непреодолимыми душевными влечениями. Воспроизведение этих влечений в центре внимания писателя. Но неверно сводить содержание «Манон Леско» к психотерапевтической камерности. Психотерапевтический анализ насыщается тут объективным публичным смыслом, значение которого не нужно переоценивать.

Воздействие романа происходит в годы Регентства, другими словами по окончании смерти Людовика XIV, последовавшей в 1715 году (сейчас страной правил его племянник герцог Филипп Орлеанский). В романе весьма совершенно верно воспроизведены внешние приметы, отдельные черты быта французской столицы тех лет. Заглавия упоминаемых автором улиц, описание предместий Парижа, распорядка Сан-Лазарского исправительного дома, нравов, царивших в женской колонии, — все эти подробности в романе в полной мере точны. Но принципиально важно не это. Автор сумел воспроизвести дух эры, в то время, когда элита общества предалась вакханалии стяжательства, неистовой погоне за наслаждениями и деньгами.

Путь де Грие к счастью и любви преграждают в первую очередь деньги. В обществе, в котором живет кавалер, любовь завоевывается не любовью, а золотом, в том месте все покупается и продается. Ни в чем себе не отказывающие откупщики отнимают у де Грие его возлюбленную, подчиняя ее власти денег, растлевая ее сознание. Идя дальше большинства просветителей первой половины XVIII столетия, Прево показывает, как новые жизненные отношения, развивая индивидуальные интересы человека и пробуждая у него жажду земных благ, ввергают его в еще более тяжелую зависимость, чем сословные различия, подчиняют его более чёрным и враждебным силам.

В «Манон Леско» звучит характерная для будущих романтиков тема рока, что неуклонно преследует храбреца, обреченного на несчастье. У Прево она приобретает реалистическое ответ.

Роман Прево разоблачает лицемерие господствующих кругов. Те же поступки, за каковые де Грие бросают в колонию, а Манон отправляют на каторгу, остаются безнаказанными, в случае если их совершает человек, владеющий связями и состоянием. В обществе, где царят звания и деньги, нет одной неспециализированной морали. Их две: одна—для господ, а вторая—для их жертв. Эта истина очевидна для де Грие, и он разражается по этому поводу неприятными филиппиками.

Взывая к законам морали, богач-совратитель господин де Г… М… обрекает Манон на каторгу. В действительности жёсткого наказания заслуживает он сам. Манон в первую очередь жертва зла, которое влечет за собой воплощенная в личности г-на Г… М… всемогущая власть денег. Невыносима для де Грие и идея о том, что он сам в следствии собственного происхождения был далеко не в однообразном положении если сравнивать с Манон. Они сообща совершали поступки, но Манон, сестру несложного воина, не вспоминая осуждают на принудительную и позорную высылку, а ему из-за вмешательства влиятельных лиц предоставляют свободу. Привилегированность тут выясняется морально неприемлемой для того, кто, казалось бы, рекомендован извлекать для себя пользу из нее.

В «Манон Леско» обнаруживается кроме этого новый подход к изображению судьбы в колониях (очень распространенный мотив в литературе XVIII столетия). У Лесажа, автора «Капитана Бошена», у Дефо в «Робинзоне Крузо» и позднее, скажем, в «Родерике Рэндоме» Смоллетта, заморские колонии предстают в конечном счете как некая обетованная почва, к которой храбрец пробивается в следствии нечеловеческих упрочнений. Оттуда в итоге приходит достаток, избавляющее храбреца от обид и лишений, каковые он терпит у себя на родине. В американских эпизодах «Манон Леско» воплощены иные идейные мотивы.

Сначала представления храбрецов о жизни в далекой заокеанской стране окрашены в тона обычной для века Просвещения поэтической грезы о первобытном обществе как некоем оазисе, хранителе действительно добрых, чистых взаимоотношений. Но уже скоро настоящая реальность разбивает вдребезги эти грезы. Жизнь в Америке ничего не изменяет в судьбе храбрецов. В далекой колонии строятся те же отношения, господствуют те же нравы, что и в Европе. Похотливые и завистливые люди, применяя деньги и власть, снова стремятся забрать Манон у де Грие. Тут, за пределами Европы, эти отталкивающие нравы выясняются, пожалуй, еще более ожесточёнными и неотёсанными, потому что они лишены той внешней оболочки утонченной цивилизованности, которая закрывает их внутреннюю неприглядность во Франции. Единственным средством спасения для храбрецов выясняется бегство в пустыню. Последние эпизоды романа Прево вырастают в художественное обобщение громадной поэтической силы, — они звучат гневным осуждением современной писателю действительности.

Прево во время собственного разрыва с католической церковью не только склонялся к сочувствию протестантизму, но временами, как возможно, к примеру, делать выводы по «Манон Леско», отдавал дань и вольномыслию в настоящем смысле этого слова.

Нужно считать, что главная причина запрещения французского издания Прево заключалась не в отдельных идейных мотивах, напоминающих учение янсенизма, а в проскальзывающих в этом романе вольнодумных настроениях, в опасности, которую его распространение воображало для церкви.

Носителем утверждаемых религией этических правил выступает в романе Тиберж, надежный друг кавалера. В психологически сложном и по-своему милом виде Тибержа имеется черты, каковые роднят его с де Грие. В случае если кавалер — жертва фатальной власти любви, то жизнь Тибержа—пример всепоглощающей силы дружбы. Но, преданно любя де Грие, Тиберж есть одновременно и его необычным идейным антагонистом. Прево как бы ставит собственной книгой вопрос: кто же человечнее — Тиберж, с его аскетическим пониманием морали и долга, с его нравоучительством, невозмутимым самообладанием, монастырским и молитвами затворничеством, либо безнравственный де Грие, с его страданиями, нищетой, правонарушениями, его безграничной любовью и печальной судьбой? Прево на различных стадиях собственного жизненного пути различно отвечал на данный вопрос. В образе Тибержа он воплотил настроения, в которых временами сам пробовал отыскать спасительное прибежище. Несомненно, но, что в момент создания «Манон Леско» внутреннее смятение, переживаемое кавалером де Грие, было неизмеримо ближе писателю, чем аскетические совершенства Тибержа.

Но роман Прево наносил урон религии не только косвенно. Он заключал в себе местами и прямые, весьма храбрые для собственной эры вольнодумные выпады. Так, к примеру, на протяжении спора с Тибержем в Сен-Лазарской колонии де Грие отваживается сравнить счастье, которое сулит в загробной судьбе религия, и счастье, которое приносит на земле людям любовь. Это сопоставление звучало в восемнадцатом веке как проявление настоящего вольномыслия. Наконец, с особой силой это крамольное начало прорывалось в проклятии небесам, которое бросает де Грие, переходя к рассказу о бедствиях, пережитых им в Америке.

Умение Прево создавать сложные, преисполненные внутренних противоречий, неповторимые и таинственные в собственном личном своеобразии характеры (и в этом одна из самых ответственных сторон художественного новаторства Прево) самый ярко проявилось в фигурах центральных храбрецов. Образы Манон и де Грие даны писателем в развитии. Манон, какой она проходит перед нами в течении многих эпизодов романа — легкомысленная, легкомысленная, яркая и одновременно циничная, — непохожа на умирающую Манон, с ее глубокими эмоциями, важным взором на судьбу. Воздействие романа охватывает всего пара лет. За это время де Грие успевает превратиться из наивного семнадцатилетнего парня в мужчину с громадным и тяжелым жизненным опытом.

Храбрецы повести развиваются, борясь не только с окружением, но и сами с собой (в этом их принципиальное отличие от персонажей плутовского романа). В их сознании сталкиваются чуждые друг другу начала. Храбрецы продемонстрированы прежде всего как жертвы окружающего их порочного общества, которому они неспособны противостоять. Они не сильный и легко поддаются губительному действию царящего около них цинизма. «Манон Леско» — это роман о порче молодежи, развращенной соблазнами «легкой» судьбе. Манон так ослеплена чувственной красотой мира, так неудержимо жаждет наслаждаться музыкой, костюмами, прекрасными вещами, что способна, слепо подчиняясь господствующим около нее законам продажи и купли, стать жрицей любви. Де Грие так страстно увлечен Манон, что может утратить самообладание, стать рабом собственного эмоции и выполнять поступки, противоречащие понятиям о чести и преимуществе.

Но, в случае если видеть только одни прегрешения храбрецов и проигнорировать роль, сыгранную в их судьбе публичными событиями, возможно существенно обеднить содержание романа, сведя его к достаточно очевидному нравоучительному рассказу о том, как дорогой, но слабовольный юный человек, увлеченный негодницей, сбился со стези, на которой его не могли удержать порядочные и хорошие люди. Своим произведением Прево не только показывает, как разлагает сознание людей порабощающая их власть денег. В «Манон Леско» в один момент находит собственный гуманистическая вера и выражение автора в человечество, в его свойство противостоять губительной власти золота. Как бы ни были не сильный, простодушно наивны и подвержены жажде удовольствий, привязаны к чувственной красоте мира храбрецы Прево, деньгам не удается растлить в их душе людскую сущность.

Различными красками переливается неотразимо притягательный образ Манон. Об этом прекрасно сообщил Мопассан. Он писал о семь дней: «Это — полная противоречий, сложная, изменчивая натура, искренняя, порочная, но привлекательная, талантливая на необъяснимые порывы, на непостижимые эмоции, забавно расчетливая и прямодушная в собственной преступности, и одновременно с этим очень естественная. Как отличается она от порока и искусственных образов— добродетели, столь упрощенно выводимых сентиментальными романистами, каковые мнят, что это характерные типы, не осознавая, какой многосторонней и изменчивой не редкость людская душа».

Душевная чистота не вытравлена из сознания Манон. Подчиняясь и подражая нравам, каковые она замечает около себя, она вместе с тем не заражается духом стяжательства. Она не пытается к деньгам для денег. Де Грие и Манон не смогут обойтись без золота, потому что им думается, что оно нужно им для полноты счастья; но в один момент они ненавидят его.

Тема неистребленной душевной чистоты находит собственный броское выражение в образе де Грие (знаменательно, что в заглавии повести впредь до переработанного издания 1753 года на первом месте стояло имя кавалера де Грие). Враждебные силы не смогут его сломить, подчинить себе совсем. Им не удается разлучить кавалера и Манон. Собственные падения он искупает ценой ожесточённых тяжёлых лишений и страданий. Одновременно с этим его любовь к Манон не только источник свойственных ему слабостей, но одновременно и источник его силы. Борьба за Манон есть для де Грие борьбой за человека и за собственное право на человечность. Самое значительное и серьёзное не то, что увлеченный своим эмоцией он может стать на время карточным шулером, в противном случае, что во имя эмоции любви он может и пожертвовать своим личным благополучием, пойти добровольно в ссылку, обречь себя на нищету и муки.

Принципиальное значение этого момента в образе де Грие было выделено самим автором в предуведомлении к книге. Автор показывал, что его внимание было прежде всего привлечено жизненным случаем, что практически всем современников имел возможность показаться необычным и необыкновенным. Прево писал, что он желал изобразить «ослепленного парня, что, отказавшись от благополучия и счастья, добровольно подвергает себя ожесточённым бедствиям; владея всеми качествами, сулящими ему самую блестящую будущность, он предпочитает жизнь чёрную и скитальческую всем преимуществам высокого положения и богатства…».

В ответе де Грие сопровождать собственную возлюбленную в ссылку очевиднее всего и проявилась эта самая существенная черта его внутреннего вида. Тогда как всесильные соперники де Грие выясняются отъявленными эгоистами, кавалер один способен на самопожертвование. Исходя из этого из борьбы со всеми преуспевающими неприятелями моральным победителем выходит именно он. Раз люди способны так самоотверженно обожать и без того храбро бороться — красивое неистребимо в душе человека. Это и утверждает роман Прево.

Глубокое содержание отлито писателем в очень прозрачную и четкую форму. Говоря о стилистических изюминках «Манон Леско», направляться отметить в первую очередь два момента: их новаторский характер и национальное своеобразие. В «Манон Леско» отыскала собственный воплощение одна из отличительных линия французского мастерства — сочетание внешней хрупкости и изящества произведения со скрытой в нем громадной внутренней силой. Не просто так эта маленькая книжка количеством около двухсот страниц была талантливой привести в содрогание реакционные публичные круги.

В рассказе де Грие завлекают простота, скромность. Храбрецам Прево чужда поза, рвение казаться лучше, чем они имеется в действительности. Де Грие не пробует обелить себя, и Манон не пытается громкими фразами замаскировать собственную слабость. Кавалер именует лишь факты, говоря обнажённую правду, какой бы ожесточённой и тягостной для него она ни была. Но как раз исходя из этого его повествование получает оттенок целомудренной мужественности и чистоты, делается захватывающим людской документом.

Очень многообразны и смелы для собственного времени художественные средства, каковые Прево применяет для раскрытия внутреннего мира храбрецов. Так, к примеру, необычайную для французских романистов первой половины XVIII века динамичность и гибкость получает у Прево таковой еще весьма слабо развитый к этому времени в повествовательной прозе художественный прием, как внутренний монолог. Присущее Прево умение попадать в сокровенные уголки сознания храбрецов особенно ярко проявляется, в то время, когда он воспроизводит переживаемые ими душевные несоответствия и характеризует психологически сложные состояния. Видоизменяется под пером Прево и обширно распространенное во французском романе этого времени повествование от первого лица. Оно теряет в «Манон Леско» собственный условный темперамент, делается источником глубокой внутренней правды. Поэтическое обаяние, присущее «Манон Леско», связано с умением автора использовать в собственных описаниях полутона, возбуждая воображение читателя. Образ Манон Леско завлекает нас собственной неуловимой зыбкостью. Ее внешний вид практически не конкретизирован писателем. Манон предстает перед нами в ореоле эмоций, каковые она вызывает в душе влюбленного в нее парня. Читатель видит Манон глазами самого де Грие.

Наконец, говоря о художественной форме «в один раз Леско», направляться отметить слог, которым написан данный роман. Он обычен для лучших произведений французской прозы XVIII века: легкий, вольный от тяжеловесных синтаксических конструкций, он как будто бы крылат. Данный слог несет на себе отпечаток прозы классицизма. Но в нем проявляются и совсем иные художественные тенденции. Это, во-первых, отличающее стиль Прево лирическое и эмоциональное начало. И, во-вторых, это—рвение автора «Манон Леско» существенно увеличить собственный словарь. Оно было обусловлено интересом писателя к «низменной», с позиций канонов классицизма, обыденной сфере действительности.

Ю. Виппер

Копия фрегата XVIII века «Гермиона» отправилась из Франции в Соединенных Штатах (новости)


Похожие статьи:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: