С неба на землю

За это и обожал жизнь, что она не стояла на месте, а шла с солнцем в руках, отмеривая полные, правильные шаги, каковые мы именуем днями.

Ну и превосходно!

Я сидел за кофе в варшавской цукерне на Иерусалимской и, перелистывая издания, нормально радовался. В том месте, в пестроте иллюстраций, видел себя и подпись: «Пилот-авиатор Василий Каменский перед полетом».

О жизнь-панорама!

Думал: отчего же не сняли меня, в то время, когда я дремал в дубовом гробу?

Либо — в то время, когда сидел в николаевской одиночке?

Либо…

Но, не нужно пятиться.

Время идет торопливо.

Сейчас было такое: практически все авиаторы разъехались по заграницам.

На Мокотовском аэропорте осталось двое: Славоросов и я.

Славоросов планировал также на заграничные авиационные состязания и исходя из этого летал — тренировался, как сатана, забираясь под облака.

Большое количество летал над Варшавой и я, рассматривая с высоты удирающую карточные домики и ленту Вислы.

Весной на прощанье мы устроили “открытие весеннего авиационного сезона”, собрав массу зрителей.

На другой сутки весточки всех газет России извещали о „превосходных по смелости и красоте” отечественных полетах.

Да, это были вправду необыкновенного мастерства полеты Славоросова, ну, а я легко тянулся за преподавателем, как мальчик за папой.

Ни к каким рекордам я и не имел возможности стремиться, поскольку мой аэроплан для этого не годился.

И по большому счету не в моих правилах судьбы было гоняться за славой, которую не ценил ни при каких обстоятельствах, предпочитая иные ценности.

В этом случае я был настойчиво горд, что достиг собственной цели — сумел стать пилотом-авиатором, в чем дал клятву Бурлюкам и Хлебникову, верующим в силы мои.

По окончании весенних полетов (много перекатали воздушных пассажиров) мы покинули Варшаву.

Славоросов уехал состязаться за границу.

А я забрал собственный “блерио” и отправился выполнять полеты в польских городах, где еще не видали аэропланов.

Сперва все шло прекрасно: летал в Калише, Сосновицах, собирая уйму публики.

В Петрокове ломились беговые трибуны от напора народа, и в том месте, на протяжении моего полета, ахнул ливень.

Аппарат начало давить обильной водой — я чуть справился с ним, еле сел на беговую дорожку.

29 апреля 1912 года был заявлен мой полет в Ченстохове: тут кроме этого еще не видали “летающих людей”.

Огромный город, в 150 тысяч населения, показал необычайный интерес к воздушному событию.

Исходя из этого было нужно выбрать громадное место при перегрузочной станции Герб-Келецкой железной дороги, за муниципальный скотобойней.

К началу полета, к 5 часам вечера, повалила густая лава народу.

Место “аэропорта” было обтянуто верёвками, каковые защищали конные войска.

Как в большинстве случаев, прибыл губернатор со свитой.

Полицеймейстер верхом на вороном коне наводил порядок.

Игрались два оркестра музыки.

Нужно заявить, что 40 процентов со сбора я “жертвовал” пожарным детским и дружинам приютам — пополам.

Исходя из этого пожарные явились в парадных формах и бронзовых блестящих касках.

Крыши окраинных домов были усеяны публикой.

Кругом — стенки народа.

Словом, картина широкого массового торжества.

Я — посредине “аэропорта” с “блерио”.

Тут же механик и четверо рабочих, дабы держать аппарат на протяжении предварительной работы мотора.

И внезапно… ветер, сильный ветер. Небо — в тучах.

Рабочие с механиком схватились за крылья.

Я, скрежеща зубами от злобы, решил переждать, но подъехал полицеймейстер, заявил:

— В городе несчастья: люди падают с крыш либо проваливаются. Губернатор приказал лететь вам на данный момент либо отменить полет…

Что делать?

Отменить запрещено: в следующее воскресенье назначен полет в Вильно, заарендованы бега, внесена тысяча рублей, выпущены афиши.

На беду блеснула молния, грянул гром.

Ветер усилился.

Я решил лететь, быстро встал на аэроплан.

Механик — к пропеллеру. Рабочие — за корпус,

— Контакт имеется?

— Имеется.

Разрешил знак отпустить и полетел против ветра.

В публике раздался гул восхищения и полетели шапки, платки.

“Блерио” легко взмыл под ветер, но выше стало так болтать, трепать, швырять мой жидкий аэроплан, что спасенья не предвиделось.

Я стиснул зубы, сжался в комок, удесятерил волю, всячески регулировал, сглаживал.

Но все зря: на вираже под крыло ударил порыв вихря — я перевернулся с аппаратом на громадной высоте.

Мотор прекратил трудиться.

Ожидала смерть.

Объял мороз слабости, а в голове мгновеньями, как искры, вспыхивали картины детства: Кама, пароходы, лодки, собаки, лес…

В этот самый момент же сознанье, что я — один, чужой и ровно никому не нужен тут…

Все это путалось, металось, и в первоначальный и единственный раз я пожалел себя…

Дальше сковал леденящий мороз, я закрыл глаза и грохнулся…

В бессознательном состоянии, разбитого, меня увезли в поликлинику.

Лишь через одиннадцать часов кончился мой обморок.

Я открыл глаза и не осознал сходу, что происходит: лежу в громадной белой помещении, а у окна стоят два человека в сюртуках и наблюдают в окно на громадную грозу.

Для чего все это, откуда? Кто?

И в то время, когда почувствовал ужасную боль во всем организме и почувствовал целые, тугие бинты, осознал, отыскал в памяти, крикнул:

— Врач!

Врачи ринулись к кровати, сели около и стали успокаивать, что все не так долго осталось ждать пройдет, что я сильный, крепкий и по большому счету хороший человек.

Из докторских рассказов выяснил, что меня спасла болотная вонючая грязь, куда я упал.

Что у меня, не считая правой руки, левой ноги, проломленного затылка, рассеченной треснутой ключицы и губы, все благополучно.

Что какой-то присяжный поверенный держал пари на сто рублей и дюжину пива за мое “воскресенье из мертвых”.

Что у поликлиники всю ночь, не обращая внимания на грозу, дежурила громадная масса людей несложного народа.

Что из Варшавы прибыли обозреватели для описания трагедии.

Что целый Ченстохов обрадуется, определив о моем возвращении к предстоящей судьбе.

Через пара дней мне стало совсем прекрасно а также весьма интересно: от Общероссийского аэроклуба, от «Авиаты», от авиаторов, от неизвестных лиц и приятелей я взял ласковые весточки.

Везде в газетах России информировали о моем ужасном паденье.

Доктора на 60 секунд открыли дверь в соседнюю помещение: в том месте показывались корзины цветов с лентами.

Мой механик пришел в поликлинику сказать, что щепки от разбитого аэроплана публика растащила на память, что мотор цел и, основное, сбор был большой.

Данный же механик разрешил прочитать мне некрологи из двух местных газет (газеты издавались в ночь трагедии, в то время, когда я лежал в обмороке безнадежности), где крупно было написано: „Погиб талантливый поэт и знаменитый лётчик Василий Каменский”.

В статьях меня возносили до гениальности, очевидно рассчитывая, что я не воскресну.

В конце ослепительных некрологов курсивом печаталось, что на протяжении падения в публике произошло двадцать три женских обморока.

Словом, вся эта история принесла мне такую массу приятного, что я скоро начал поправляться, удивляя докторов.

Но врачи рекомендовали уехать куда-нибудь в негромкую лесную глушь, дабы в том месте освободиться от потрясенья.

Так и сделал.

Но прежде я отремонтировал собственный “блерио” и, захватив его, уехал в Пермь.

Где жить и как?

Я обожал собственный уральский край и в далеком прошлом грезил обосноваться где-нибудь в лесной деревне, где имел возможность бы жить каждое лето, где имел возможность бы рыбачить, охотиться, трудиться по сельскому хозяйству и литературе: так как у меня были знания агронома.

По большому счету меня, вправду потрясенного, нестерпимо, магически потянуло к почва, к здоровью, к солнцу, к зверью, к птицам, к деревне.

На земской тройке с колокольчиками погнал по Сибирскому тракту, свернул на Насадский и тут, в сорока верстах от Перми, купил почву с полями, лугами, речкой Каменкой, горным лесом.

Так появился хутор Каменка.

С НЕБЕС НА ЗЕМЛЮ 1 серия HD (2015) Детектив, триллер, сериал


Похожие статьи:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: