Прежние земледельцы — будущие дипломаты

Но куда я удалился от дела? Я начал с того, что я в деревне и рад тому. Давненько-таки я не живал в русской деревне. Но о деревне позже, а тут только засуну, что я уже потому, кстати, рад, что я в деревне, а не за рубежом, что не замечу за рубежом слоняющихся в том месте отечественных русских. В действительности, в отечественное, столь народное, столь единительное и патриотическое время, в то время, когда как раз везде ищешь в своей квартире русских, ожидаешь русских, хочешь и требуешь русских, в такое время через чур не легко видеть за рубежом, куда вот уже двадцать лет каждый год экспатрируется и где колонизируется отечественная интеллигенция, — претворение чисто русского, сырого и отличного, возможно, материала в жалкую интернациональную дрянь, обезличенную, без характера, без народности и без отечества. Я не про отцов говорю, — отцы неисправимы и всевышний с ними, — а про их несчастных детей, которых они портят за рубежом. Отцы же кроме того отъявленным отечественным русским европейцам становятся наконец забавны. Господин Буренин,[256]отправившийся обозревателем на войну, говорит в одном из собственных писем забавную встречу с одним из отечественных европейцев сороковых годов, «в седых почтенных кудрях», живущим неизменно за рубежом, но приехавшим специально на войну взглянуть, на «зрелище борьбы» (очевидно, с самого почтительного расстояния) и разострившимся в вагоне над всем, над чем вот уж сорок лет острят эти господа, другими словами над русским духом, над славянофилами и проч. и проч. Он потому-де живет за рубежом, что у нас в Российской Федерации «все еще нечего делать важному и порядочному человеку». (NB: Я привожу цитаты на память.) Одна из успешнейших острот его пребывала в том, что «уже сделано распоряжение по железным дорогам привезти в особенном вагоне, ввиду вступления отечественных армий в обновления и Болгарию славянства, — тень Хомякова». Но этому седокудрому господину возможно бы было подметить, что сам он весьма также похож на тень какого-нибудь, возможно, и очень почтенного западно-либерального говорильщика сороковых годов, но что сейчас, в случае если б столько лет спустя и дожив до седых кудрей, повторял бы то же самое, на чем остановился в собственных сороковых годах, то, уж само собой разумеется, кроме того будь он хоть сам Грановский, казался бы обязательно точь-в-точь таким же самым шутом, как и данный господин, извещавший о распоряжении доставить по железной дороге на театр войны тень Хомякова и о том, что в отечественной России все еще нечего делать порядочному человеку.

Эмигрировали из России (я удерживаю это слово) двадцать лет назад самый помещики, и с того времени эмиграция длится из года в год. Само собой разумеется, в этом числе большое количество и не помещиков, были всякие, но, в огромном большинстве, если не все, — более либо менее ненавидящие Россию, иные нравственно, благодаря убеждения, «что в Российской Федерации таким порядочным и умным, как они, людям нечего делать», другие уже легко ненавидя ее безо всяких убеждений, так сообщить, натурально, физически: за климат, за поля, за леса, за порядки, за высвобожденного мужика, за русскую историю, одним словом, за все, за все ненавидя. Увижу, что такая неприязнь возможно и очень пассивная, весьма спокойная и до апатии равнодушная. А тут именно почувствовались в руках выкупные и, сверх того, плохо многих озарило убеждение, что с освобождением крестьян все погибло — и деревня, и землевладение, и дворянство, и Российская Федерация. Правда да и то, что с освобождением крестьян деревенский труд остался без обеспечения и достаточной организации, и личное землевладение натурально струсило и сконфузилось так, как ни в какой исторический переворот не имело возможности бы произойти больше. Вот и пустились помещики реализовывать и реализовывать, и часть их (через чур не малая) ринулась за границу. Но что бы ни выставляли они себе в оправдание, но не смогут же они утаить, и перед соотечественниками, и перед детьми собственными, что основная обстоятельство их эмигрирования была также и приманка эгоистического «ничегонеделанья». И вот с того времени русская личная поземельная собственность в полнейшем хаосе, продается и покупается, меняет собственных владетелей поминутно, меняет кроме того вид собственный, обезлесивается, — и во что обратится она, за кем останется она совсем, из кого составится совсем обновленное русское землевладельческое сословие, в какую форму преобразится оно в итоге — все это тяжело угадать, а в это же время, в случае если желаете, в этом основной вопрос русской будущности. Это уж какой-то закон природы, не только в Российской Федерации, но и во всем свете: кто в стране обладают почвой, те и хозяева той страны, во всех отношениях. Так бывало везде и неизменно. Но у нас, сообщат, сверх того община, — вот, значит, и хозяева. Но… вопрос об общине разве из решенных у нас совсем? Разве пятнадцать лет назад он не вошел у нас также в новый фазис, как и все другое? Но об этом обо всем позже, а заключу до тех пор пока мою идея бездоказательно: в случае если в стране владение почвой важное, то и все в этом государстве будет без шуток, во всех другими словами отношениях, и в самом неспециализированном и в частностях. Хлопочут, к примеру, у нас сейчас о просвещении, о народных школах, а я вот верю лишь тому, что школы тогда лишь примутся у нас без шуток и основательно, в то время, когда земледелие и землевладение отечественное организуются у нас без шуток и основательно, и что скорее не от школы окажется хорошее земледелие, а, наоборот, от хорошего только земледелия (другими словами от верного землевладения) окажется хорошая школа, но никак не раньше. Параллельно же с этим примером и все: и порядки, и законы, и нравственность, а также самый ум наций, и все, наконец, всякое верное отправление национального организма организуется только тогда, в то время, когда в стране утвердится прочное землевладение. То же самое возможно сообщить и о характере землевладения: будь темперамент аристократический, будь демократический, но каков темперамент землевладения, таков и целый темперамент нации.

Но сейчас до тех пор пока отечественные бывшие помещики гуляют за рубежом, по водам Европы и всем городам, набивая цены в ресторанах, таская за собой, как богачи, гувернанток и бонн при собственных детях, которых водят в кружевах и в британских костюмчиках, с обнажёнными ножками, напоказ Европе. А Европа-то наблюдает и дивится: «Вот так как какое количество у них в том месте богатых людей и, основное, столь образованных, столь жаждущих европейского просвещения. Это так как из-за насилия им до сих пор не выдавали заграничных паспортов, и внезапно какое количество у них выяснилось землевладетелей и капиталистов и удалившихся от дел рантьеров,[257]— да больше, чем кроме того во Франции, где столько рантьеров!» И поведайте Европе, растолкуйте ей, что это чисто-русское явление, что никакого тут нет рантьерства, а, наоборот, пожирание главных собственных фондов, сжигание свечки с обоих финишей, то Европа, само собой разумеется, не поверит этому, неосуществимому у ней, явлению, да и не осознает его вовсе. И так как, основное, эти сибариты, слоняющиеся по германским водам и по берегам швейцарских озер, эти Лукуллы,[258]проживающиеся в ресторанах Парижа, — так как сами они знают и с некоторою кроме того болью все же предчувствуют, что так как фонды-то они собственные наконец проедят и что детям их, вот этим самым херувимчикам в британских костюмчиках, придется, возможно, просить по Европе милостыню (и будут просить милостыню!) либо обратиться в французских и германских рабочих (и обратятся в французских и германских рабочих!). «Но, думают они, apres nous le deluge, да и кто виноват: виноваты все те же отечественные русские порядки, отечественная неуклюжая Российская Федерация, в которой порядочному человеку до сих пор еще ничего сделать запрещено». Вот как они думают, а либеральнейшие из них, те, каковые смогут назваться высшими и чистейшими западниками сороковых годов, те прибавляют еще, возможно, про себя: «Ну что ж, что дети останутся без состояния, но унаследуют идею, добропорядочную закваску подлинного священного образа мыслей. Вежливые далеко от России, они не будут знать попов и глупое слово „отечество“. Они осознают, что отечество имеется предрассудок а также самый пагубнейший из всех существующих в мире. Из них выйдут добропорядочные общечеловеческие умы. Мы и лишь мы, русские, положим начало этим новым умам. Как раз тем, что проживаем за рубежом отечественные выкупные, мы полагаем основание новому, будущему интернациональному гражданству, которое рано ли, поздно ли, а обновит Европу, и вся честь за то нам, по причине того, что мы начали раньше всех». Но, так говорят только «седокудрые», другими словами еще весьма немногие, потому что большое количество ли передовых-то? Более же практические, а также из «седокудрых» не столь добропорядочные, в итоге все еще сохраняют надежду на «связишки»: «Мы-то тут проживаемся, это действительно, да так как и наживаем же что-нибудь все-таки, ну, в том месте знакомства, связишки, каковые позже, в „отечестве“-то, и понадобятся. К тому же хоть и в либеральном духе воспитываем деток, да так как все ж джентльменами, — а в этом так как и все основное. Будут они витать в сферах необыкновенных и высших, а либерализм в высших сферах постоянно обозначал и сопровождал у нас джентльменство, потому что джентльменский либерализм для высшего-то, так сообщить, консерватизма и нужен, это неизменно у нас различать умели. И что же, мы детей растим за рубежом и — именно, значит, готовим их в дипломаты. Что за красоту тут все эти места при консульствах, при консульствах и какая пропасть-бездная этих милейших местечек, и как восхитительно дотированных![259]Вот и хватит на отечественных детишек: и покойно, и прекрасно, и финансово, и прочно, да и работа неизменно на виду. Да и работа чистенькая, щегольская, джентльменская; а работа, — ну, а работа прелегкая: знай знакомься с русскими за рубежом, из тех, кто попорядочнее, а из тех, кто накуролесят да обезопасисть себя консула просят, — мы тех свысока обернем, поначальственнее, и слушать-то не станем: «Не верим вам, мол, беспорядки производите сами, все еще мните себя в милом отечестве, в то время как тут место чистое. Из-за вас неприятности приобретай, да и стоит еще из-за для того чтобы, как вы, иноземное руководство тревожить: вы лишь взглянуть на себя в зеркало, до чего вы дошли-с!» Вот и вся работа в этом! Одним словом, сумеют и отечественные деточки выйти в люди, да-с, были бы лишь связи — вот что первое всего нужно родительскому сердцу наблюсти, а другое все приложится по востребованию».

Итак, все не столь добропорядочные из проживающихся за рубежом более либо менее рассчитывают на связишки. Но так как что такое связи? Ну хоть и означают что-нибудь, но так как эта матерья плохо не так долго осталось ждать изнашивается. И на большом растоянии бы не мешало, не считая связей, запасти себе — ну хоть самую малость собственного ума и знания России, хоть на всякий случай. Сейчас же как раз, в эру новых и реформ начал, у нас как специально все собственным умом желают жить, все того захотели, — мысль, несомненно, просвещенная, но то беда, что ни при каких обстоятельствах еще у нас не бывало столь мало собственного ума, как сейчас, при неспециализированном жажде иметь его. Из-за чего это так — решать не возьмусь, да и тяжело, но одну из обстоятельств, из-за чего херувимчики отечественные, несомненно, будут дурачками, — основательно знаю, и хоть она ветха, но укажу на нее. А но, все то же самое, об чем я сказал и в прошедшем сезоне. Обстоятельство — русский язык, другими словами недочёт русского, отечественного языка от воспитания за рубежом, с боннами и гувернантками иностранками. Это у нас и постоянно водилось, и прежде, другими словами, недочёт данный, но ни при каких обстоятельствах как сейчас, в то время, когда столько херувимчиков взрастет за рубежом. Допустим, они готовятся в дипломаты, а дипломатический язык, известно, французский язык; русский же язык достаточно знать только и грамматически. Но так ли это? Вопрос данный хоть и до пошлости ветхий, а в это же время он до того еще нерешенный, что сравнительно не так давно кроме того в печати о нем снова заговорили, хоть и косвенно, по поводу произведений г-на Тургенева на французском языке. Выражено было кроме того вывод, что «не все ли равняется г-ну Тургеневу придумывать на французском либо на русском и что тут для того чтобы запрещенного?». Запрещенного, само собой разумеется, нет ничего и особенно такому огромному писателю и знатоку русского, как Тургенев, и в случае если у него такая фантазия, то отчего же ему не писать на французском, да и к тому же если он французский язык практически как русский знает. И потому о Тургеневе ни слова, но… но я вижу, что я решительно повторяюсь и прошлого года сказал решительно то же самое, на ту же самую тему, и в этих же заграничных месяцах, толкуя с загранично-русской маменькой о вреде французского языка для ее херувимчиков. Но маменька готовит сейчас херувимчиков в дипломаты, и вот фактически только по поводу дипломатии-то хоть и не очень приятно повторяться, но рискну и еще ей словцо.

«Но так как дипломатический язык французский», — прерывает меня маменька в этом случае, не дав мне кроме того и начать. Увы, она с прошлого года приготовилась, она третирует меня свысока. «Так, сударыня, — отвечаю я, — возражение ваше сильное, и я согласен с вами несомненно. Но, во-первых, поскольку что я сказал о знании русского, нужно приложить и к французскому, поскольку не правда ли? Так как, чтобы выразить богатства собственного организма на французском языке, нужно и французский язык усвоить себе богатейшим образом. Ну так знайте же, имеется такая тайна природы, закон ее, по которому лишь тем языком возможно обладать в совершенстве, с каким появился, другими словами каким говорит тот народ, которому принадлежите вы. Вы морщитесь, я вас обидел, вы смотрите насмешливо. Вы махаете ручкой и уверяете меня, что слышали это еще прошлого года и что я повторяюсь. Хорошо-с, я вам уступаю, да и тема эта не женская. Я вам просто-запросто уступлю и соглашусь с вами, что возможно и русскому усвоить себе французский язык в совершенстве, но с огромным условием: появиться во Франции, вырасти в ней и с самого первого часа собственной жизни преобразиться в француза. О, вы развеселились, вы уже радуетесь, но увидьте, но, сударыня, что это кроме того и для вас не совсем вероятно будет выполнить касательно вашего херувимчика, несмотря кроме того на все удобства, другими словами эмиграцию, выкупные, парижскую бонну и проч. и проч. К тому же заберите в мысль и природные, так сообщить, подарки, по причине того, что запрещено же так как сравнивать г-на Тургенева и вашего, к примеру, херувимчика довольно этих даров. Большое количество ль, сообщите, родится Тургеневых-то… Ах нет, нет, что я! Я снова совершил ошибку, сболтнул: из вашего херувимчика выйдет предположительно Тургенев, либо кроме того три Тургенева разом, покинем это, но…» — «Но, — прерываете вы внезапно меня, — так как дипломаты и без того все умны, так для чего же уж так хлопотать об уме? Поверьте, были бы лишь связи. Mon mari…»[260]— «Вы совсем правы, сударыня, — перебиваю и я поскорее, — были бы связи, и, оставляя вашего супруга максимально в стороне, все-таки прибавлю, что к связям не худо бы хоть мало ума. И, во-первых, дипломаты вовсе не потому умны, что они дипломаты, а потому лишь, что они и до дипломатии были умные люди, а поверьте, что имеется кроме того очень большое количество дипломатов превосходно глупых людей». — «Ах нет, вот уж простите, — прерываете вы меня в нетерпении, — дипломаты все неизменно умные, и все на отличных местах, и это самая добропорядочная работа!» — «Сударыня, сударыня! — восклицаю я, — вы рассказываете: связи и знание языков, но так как связи лишь место доставят, а в том месте, позже… Ну представьте себе: ваш херувимчик взрастает в ресторанах Европы, кутит с актуальными кокотками в товариществе заграничных наших русских и виконтов графов, но так как позже… Вот он знает все языки, и уже по тому одному никакого. Не имея же собственного языка, он конечно схватывает обрывки чувств и мыслей всех наций, ум его, так сообщить, сбалтывается еще смолоду в какую-то бурду, из него выходит интернациональный межеумок с коротенькими, недоконченными идейками, с тупою прямолинейностью суждения. Он дипломат, но для него история наций слагается как-то по-шутовски. Он не видит, кроме того не подозревает того, чем живут нации и народы, какие конкретно законы в организме их и имеется ли в этих законах целое, усматривается ли неспециализированный интернациональный закон. Он готов выводить все события мира из того лишь, что такая-то, к примеру, королева рассердила фаворитку такого-то короля, вот и случилась от того война двух королевств. Разрешите, я буду с вашей точки зрения делать выводы. Пускай связи… Но так как для приобретения связей нужен темперамент, нужна, так сообщить, любезность характера, мягкость, доброта и одновременно с этим твердость, настойчивость… Дипломат так как должен быть пленителен, так сообщить, пленять, побеждать, не правда ли? Ну, так поверите ли вы либо нет, в то время, когда я вам прямо и в высшей степени определенно сообщу, что без знания натурального собственного языка, без обладания им запрещено кроме того выровнять себе и характера, в особенности в случае если херувимчик прекрасно и богато одарен от природы: у него начнут же в свое время рождаться мысли, идеи, эмоции, его будут давить, так сообщить, изнутри эти мысли и эмоции, ища и требуя себе выражения, а без богатых, усвоенных с детства, готовых форм выражения, другими словами без языка, без развития его, без утонченностей его, без обладания оттенками его — сын ваш будет всегда обижен собою: обрывки мыслей прекратят его удовлетворять, накопляющийся в сердце и уме материал потребует основательного уже выражения… Юный человек станет озабочен, рассеян, беспредметно задумчив, позже брюзглив, несносен, позже расстроит собственный здоровье, кроме того желудок, возможно, верите ли тому…»

Но вижу, вижу, вы покатились со хохоту, я снова увлекся, согласен (а ведь, боже, какую я правду говорю!), но разрешите мне закончить, разрешите мне вам напомнить, что я недавно вам уступил, я с вами дал согласие, для виду, что дипломаты все же умные люди, но вы меня до того довели, сударыня, что я принужден сейчас не скрыть от вас кроме того самую тайную подкладку взора моего на данный предмет. Как раз, сударыня, мне как специально пара уже раз в жизни приходило на идея, что в дипломатии, другими словами во общей дипломатии, всех народов и всего девятнадцатого столетия, очень кроме того мало было умных людей. Кроме того поражает. Наоборот, скудоумие этого сословия в истории Европы нынешнего столетия… другими словами, видите ли, все они умны, более либо менее, это несомненно, все остроумны, но умы-то это какие конкретно! Проникал ли хоть один из этих умов в сущность вещей, осознавал ли, предчувствовал ли загадочные законы, ведущие к чему-то Европу, к чему-то малоизвестному, необычному, ужасному — но сейчас уже очевидному, практически воочию совершающемуся в глазах тех, каковые чуть-чуть могут предчувствовать? Нет-с, положительно возможно изречь, что не было ни одного для того чтобы дипломата и ни одного для того чтобы ума в этом столь почтенном и фаворизированном сословии! (Я, уж само собой разумеется, говоря так, исключаю Россию и все отечественное, по причине того, что мы, по самой сущности отечественной, в этом деле «особ-статья».) Наоборот, во все столетие являлись дипломатические умы, допустим, прехитрейшие, интриганы, с претензией на настоящее познание вещей, а в это же время дальше собственного носу и текущих заинтересованностей (к тому же самых поверхностных и ошибочных) никто из них ничего не усматривал! Порванные ниточки как бы в том месте связать, заплаточку на дырочку положить, «пену подбить, вызолотить, за новое сойдет» — вот отечественное дело, вот отечественная работа! И всему тому имеется обстоятельства — и основная, по-моему, — разъединение начал, разъединение с народом и обособление дипломатических умов в через чур уж, так сообщить, великосветской и отвлеченной от человечества сфере. Ну, заберите, к примеру, графа Кавура[261]— это ль был не ум, это ль не дипломат? Я потому и беру его, что за ним уже решена гениальность, да к тому же и потому еще, что он погиб. Но что ж он сделал, посмотрите: о, он достиг собственного, объединил Италию, и что же вышло: 2500 лет носила в себе Италия мировую и объединяющую мир идею — не отвлеченную какую-нибудь, не спекуляцию кабинетного ума, а настоящую, органическую, плод судьбы нации, плод всемирный судьбы: это было объединение всей земли — сперва древнеримское, позже папское. Народы, взраставшие и переходившие в эти два с половиной тысячелетия в Италии, осознавали, что они носители всемирный идеи, а непонимавшие ощущали и предчувствовали это. Наука, мастерство — все облекалось и проникалось этим же мировым значением. О, допустим, что мировая эта мысль в том месте, под конец, сама собой износилась и вся истратилась, вся вышла (не смотря на то, что вряд ли так?), но так как что ж наконец оказалось вместо-то нее, с чем поздравить теперь-то Италию, чего достигла она лучшего-то по окончании дипломатии графа Кавура? А явилось объединенное второстепенное королевствицо, утратившее всякое мировое поползновение, променявшее его на самое изношенное буржуазное начало (тридцатое повторение этого начала со времени первой французской революции), — королевство, вседовольное своим единством, ровно ничего не означающим, единством механическим, а не духовным (другими словами не прошлым мировым единством), и, сверх того, в неоплатных долгах, и, сверх того, как раз вседовольное собственной второстепенностью. Вот что оказалось, вот создание графа Кавура! Одним словом, современный дипломат имеется как раз «великий зверь на малые дела»![262]Князь Меттерних считался одним из самых глубоких и узких дипломатов в мире и уж несомненно имел всеевропейское влияние. А в это же время в чем была его мысль, как осознал он собственный век, в его время только начинавшийся, как предчувствовал он будущее будущее? Увы, он со всеми главными идеями начинавшегося столетия решил совладать милицейским порядком и в полной мере верил в успех! Посмотрим сейчас на князя Бисмарка, вот данный так уж несомненно гений, но…

— Finissons, monsieur,[263]— строго прерывает меня маменька с видом глубоко и свысока обиженного преимущества. Я, очевидно, в тот же час же и плохо пугаюсь. Само собой разумеется, я не осознан, само собой разумеется, с маменьками еще запрещено сейчас заговаривать на такие темы, и я дал ужасного маху. Но с кем можно-то сейчас заговаривать о дипломатии, вот так как вопрос? А ведь какая занимательнейшая тема и именно в наши дни! Но…

Леонид Млечин: Великие дипломаты — лучшие преподаватели. ОТР — Документальный фильм


Похожие статьи:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: