Прерванный урок музыки

Тот Вермеер в галерее Фрика, это одна из трех висящих в том месте картин, но в то время, когда я была в галерее первый раз, то двух остальных просто не увидела. Мне было тогда семнадцать лет, и в Нью Йорк я отправилась с преподавателем английского, что ни при каких обстоятельствах до этого меня не целовал. Я думала об этом будущем поцелуе – довольно которого была уверена, что он состоится – в то время, когда покидала зал Фрагонара и входила в фойе, ведущее в затемненный коридор, где на стене светились холсты Вермеера.

Не считая поцелуя я еще думала о том, удастся ли мне кончить школу, раз второй год подряд валю биологию. Это необычно, что валю биологию, мой любимый предмет; он был любимым и тогда, в то время, когда я валила его в первоначальный раз. Больше всего мне нравилась генетика и составление графиков наследственных показателей, я обожала расшифровывать последовательности проявления голубых глаз в семьях, не имеющих иных неспециализированных показателей, за исключением голубых и карих глаз. В моей семье имелось большое количество привлекательных показателей – талант, амбиции, успех, надежды – лишь все они сделались рецессивными в моем поколении.

Я прошла мимо дамы в желтом платье и служанки, подающей ей письмо; прошла мимо воина в роскошной шляпе и радующейся ему пухленькой девушки – прошла мимо них, думая о теплых губах, и о голубых и карих глазах.

Меня остановили ее карие глаза.

Это та самая картина, с которой женщина наблюдает прямо на зрителя и не обращает внимания на стоящего рядом крепенького преподавателя музыки, рука которого в соответствующем жесте придворной вежливости холодно лежит на спинке кресла. Освещение приглушено – это зимнее освещение, но лицо девушки освещено.

Я посмотрела в ее карие глаза и задрожала. Женщина предостерегала меня. Она оторвалась от своих занятий только после этого, дабы поглядеть на меня и подать мне какой-то символ. Ее губы были легко раскрыты, как словно бы как раз на данный момент она собрала воздуха, дабы сообщить мне: «Не делай этого!»

Я отошла, дабы сбежать из сферы действия ее подгоняющего взора. Лишь данный вот неспокойный взор заполнил целый зал. «Погоди! – сказала она, – погоди, не уходи еще».

Я ее не послушалась. Вышла с моим преподавателем английского пообедать, он поцеловал меня, я возвратилась в Кембридж, завалила биологию, но, однако, школу закончила, а позже сошла с ума.

Через шестнадцать лет я опять отправилась в Нью Йорк, на этот раз со своим новым, хорошо нафаршированным юношей. Мы большое количество путешествовали, неизменно за его счет, не смотря на то, что трата денег всегда приводила его в гнев. В рассерженном состоянии на протяжении отечественных поездок он нападал мой темперамент, тот самый, что в свое время считался расстроенным. Сам он утверждал, что один раз может реагировать весьма эмоционально, а второй раз – хладнокровно и рассудочно. Что бы он ни сказал, я постоянно успокаивала его заверениями, что деньги существуют как раз чтобы их тратить. Тогда он прекратил на меня нападать, и это означало, что мы все время были совместно и имели возможность начать, в следующем путешествии, новый порочный круг атак и траты денег на мой темперамент.

Это был чудный октябрьский сутки в Нью Йорке. Мой юноша опять на меня наезжал, а я успокаивала его заверениями, что деньги необходимы чтобы их тратить, так что мы оба готовься к тому, дабы погулять по городу.

– Пошли в галерею Фрика, – внесла предложение я.

– Ни при каких обстоятельствах в том месте не был, – согласился он.

Тогда я поразмыслила, что когда-то в том месте, помой-му, была, но не стала упоминать об этом. Я уже обучилась не рассматривать собственных сомнений перед вторыми людьми.

В то время, когда мы уже добрались на место, я определила сам дом.

– Ой, тут имеется картина, которая мне плохо нравится, – сообщила я, в то время, когда мы уже прошли вовнутрь.

– Всего одна? Вот, погляди на картины Фрагонара.

Они мне не пришлись по нраву. Исходя из этого я удалилась из зала Фрагонара и вошла в холл, ведущий в затемненный коридор.

За эти шестнадцать лет она плохо изменилась. Ее взор уже не был таким настойчивым, скорее печальным. Она была юная, рассеянная, а преподаватель склонялся над ней с высокой точки, пробуя привлечь ее внимание уроком. Но она разглядывалась по сторонам, как словно бы искала глаз кого-нибудь, кто посмотрит на нее, увидит.

На этот раз я прочла наименование картины: Прерванный урок музыки .

Прерванный урок музыки. Все так же, как была прервана и моя личная судьба – прервана в музыке семнадцати лет – нежданно украдена и кинута яркой краской на холст – и вот так и в том и другом случае одно мгновение позвало то, что жизнь застыла, остановилась. И данный единственный миг заменил все остальные мгновения, каким бы они не были, какими бы имели возможность стать. Что еще может взять с этого жизнь?

Вот сейчас мне уже было что ей сообщить.

– Я вижу тебя, увидела, – сообщила я ей.

Мой юноша нашёл меня хныкающей на лавке в холле.

– Что произошло? – задал вопрос он.

– Разве ты не видишь? Она желает выбраться из картины, – сообщила я, показывая пальцем на девушку.

Он поглядел на картину, поглядел на меня и сообщил:

– Ты постоянно думаешь лишь об одном, о себе самой. Ты по большому счету не осознаёшь искусства. – И он ушел в зал Рембрандта.

С того раза я еще раз возвращалась в Галерею Фрика, дабы посмотреть на нее, и на две другие картины Вермеера. Так как достаточно сложно встретить в музее Вермеера, а один его холст в Бостоне кроме того похитили.

Две другие картины для зрителя были как словно бы замкнуты. Фигуры, на них находящиеся – ее служанка и женщина, и солдат со своей любимой – смотрели только друг на друга. Смотреть на них было так, словно бы присматриваться через мелкую дырочку в стенке. И это стенки света – того полностью крепкого и настоящего, но к тому же, нереального света Вермеера.

Аналогичного света не существует, но нам весьма хочется, дабы он был. Нам бы хотелось, дабы солнце сделало нас такими же молодыми и прекрасными, дабы отечественная одежда поблескивала и с шелестом ложилась складками на тело; но более всего нам хотелось бы, дабы любой имел возможность осветиться изнутри лишь только за счет того, что мы на него смотрим, совершенно верно так же, как светятся изнутри та служанка с письмом и тот солдат с роскошной шляпой.

Женщина на протяжении урока музыки находится совсем в другом освещении – капризном, мрачном, пригашенном а также злобном освещении судьбы, благодаря которому мы видим себя и других только несовершенным образом. И весьма редко.

Беслан. Прерванный урок.


Похожие статьи:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: