Ночные посетители

Я недолго предавался размышлениям о собственном страшном положении: совершенно верно схваченную с насеста птицу, меня немного подняли за ноги и со всего размаху выкинули в помещение, наряду с этим спиной я ударился о каменный пол с таковой силой, что мне казалось, я прекратил дышать.

— Не убивай его, Туссак, — сообщил чей-то мягкий голос, — нужно скачала удостовериться, кто он.

Я ощущал ужасное давление громадных пальцев на мой подбородок, поскольку остальные пальцы металлическим кольцом сдавили мою гортань: давлением пальцев данный Туссак отогнул мне вверх голову, как это было быть может, не разламывая шеи.

— Еще четверть дюйма, и я сломал бы ему шею, — сообщил тот-же громовой голос, — верьте моему долгосрочному опыту.

— Не делай этого, Туссак, не делай, — повторил чей-то мягкий голос, — я уже был в один раз свидетелем аналогичной расправы и это страшное зрелище продолжительно стояло у меня перед глазами!

Моя шея была так развёрнута, что я не имел возможности видеть тех, от кого зависела моя участь, я имел возможность лишь лежа слушать их.

— Однако-же приходится принимать во внимание с фактами, мой дорогой Карл! Данный молодец пробрался во все отечественные тайны, наша жизнь зависит от него! По голосу у определил в сказавшем Лесажа.

— Мы должны отнять у него возможности вредить нам! Отпусти его, Туссак, все равно он не имеет возможности выбраться из этого.

С неимоверной силой, давление которой я все время ощущал на собственной шее, я был немного поднят и приведен в сидячее положение, что дало мне возможность в первоначальный раз осмотреться около себя и рассмотреть получше тех людей, в чьей власти я был. Разумеется, это были субъекты, на совести которых лежало много убийств в прошлом, судя они утвержают, что они не задумаются над убийством и в будущем. Для меня в полной мере светло было, что в центре уединенного соляного болота я был совсем в их руках. Я отыскал в памяти имя, которое носил, и затаил в душе чувство смертельного кошмара, разливающегося по моему существу.

Их было трое в помещении — мой ветхий знакомец и два новых инопланетянина. Лесаж стоял у стола с той-же засаленной книгой в руках и совсем нормально наблюдал на меня. В его глазах отражалась насмешка; в них порою светилось торжество человека, разбившего по всем пунктам собственного соперника, что сейчас принужден был бездействовать. Около него на коробке сидел человек лет пятидесяти с лицом аскета. На его желтом лице показывались глубоко-вдавшиеся глаза, резко-очерченные губы; кожа его, изборожденная морщинами, спускалась складками с быстро выдававшегося подбородка. Он был одет в костюм табачного цвета, причем долгие ноги его поражали собственной худобой. Он с грустью покачивал головой, глядя на меня, и я просматривал утешение в его, казалось, безчеловечных глазах. Третий, Туссак, положительно устрашал меня! Это был колосс коренастого сложения, с непомерно развитыми мускулами. Его огромые ноги были искривлены, как у обезъяны; вместо рук у него были громадные лапы, каковые все время держали меня за шиворот. Было что-то животное во всей его наружности; борода начиналась от глаз и совсем скрывала выражение его лица, ускользавшее от вас, по причине того, что всклоченные волосы торчали во все стороны, как солома. Взор его громадных тёмных глаз переходил с меня на его друзей. В нем я просматривал собственный решение суда. В случае если те двое были судьями, я не имел возможности дальше сомневаться, кто был палач!

— В то время, когда он пришел? Чем он занимается? Как он имел возможность отыскать это убежище? — задал вопрос тот, кто, казалось мне, был на моей стороне.

— В то время, когда он только что подошел ко мне, я принял его за вас, — ответил Лесаж, — в такую адскую ночь вряд-ли возможно было рассчитывать встретить кого-нибудь другого на болоте. Осознав собственную неточность, я закрыл дверь и запрятал бумаги в камин. Я совсем потерял из виду, что он имел возможность видеть все это через щель в двери, но в то время, когда я вышел, дабы указать ему дорогу, мне сходу привлекла внимание эта щель. Я более уже не сомневался, что он видел мои действия, и, само собой разумеется, они возбудили его любопытство так, что он не прекратит думать о них и попытается разъяснить все себе. Я вернул его в избушку, дабы иметь время рассудить, что делать с ним. — Линия забери! Пара ударов этого топорика и постель в самом покойном углу соляного болота исправят все случившееся, — сообщил Туссак, сидевший рядом со мною.

— Совсем правильно, мой дорогой Туссак, но к чему-же сходу открывать собственные козыри? Нужно быть более разборчивым и сообразительным! — Что-же было дальше?

— В первую очередь моим было определить, кто данный Лаваль?

— Как вы назвали его? — вскрикнул старик.

— Он назвал себя Луи Лавалем. Я повторяю, мне нужно было убедиться в собственном предположении, видел-ли он, как я запрятал бумаги. Это не только было принципиально важно для нас, но, и как видите, выяснилось роковым для него. Я ждал вашего приближения, и тогда лишь покинул его одного. Я смотрел за ним из окна и заметил, как он ринулся в отечественный тайник. В то время, когда мы взошли, я обратился к тебе, Туссак, прося вытащить его из-за камина, и вот он лежит перед вами.

Прекрасный брюнет обвел всех взглядом, ощущая одобрение товарищей, а старик вспеснул руками, бросая на меня жёсткий, неумолимый взор. — Мой дорогой Лесаж, — сообщил он, — ты положительно превзошел самого себя. В то время, когда мы, республиканцы, ищем исполнителя отечественных планов, постоянно умеем отыскать самый достойного. Соглашусь, что в то время, когда я привел Туссака к этому приюту и последовал за вами, то при виде чьих-то ног, торчавших из камина, так растерялся, что обыкновенно сообразительный, никак не имел возможности осознать, в чем дело. Но, Туссак сходу со своей простой сметливостью осознал, что его нужно было схватить как раз за ноги!

— Достаточно слов! — проревел подле меня косматый гигант, — все за счет того, что мы много говорили и мало действовали, Бонапарт еще носит корону на собственной голове, либо вернее голову на плечах. Расправимся с этим молодцем, да поскорее приступим к делу!

Ласковые, узкие черты Лесажа нечайно манили меня к себе. Я в них искал защиты, но эти громадные тёмные глаза наблюдали на меня так холодно, с таковой беззащитной жестокостью, в то время, когда он оборачивался в мою сторону. — Туссак совсем прав, — сообщил он, — мы вверим ему отечественную собственную безопасность, в случае если разрешим ему уйти с знанием отечественных тайн! — Линия с ней, с отечественной безопасностью! — вскрикнул Туссак, дело совсем не в том, что мы рискуем не иметь успеха в собственных замыслах. Это значительно серьёзнее!

— То и второе не менее важно и тесно связано одно с другим! Несомненно, 13-й пункт отечественного устава совсем определенно показывает нам, как мы должны поступить в этом случае. Любая ответственность слагается с исполнителя 13-го пункта.

Мое сердце повернулось при словах этого человека, поэта по наружности и дикаря по убеждениям.

Но я опять почувствовал, что не все еще утрачено, в то время, когда человек с лицом аскета, мало сказавший до сих пор, но все время не сводивший с меня глаз, начал высказывать некое беспокойство, некую тревогу. — Мой дорогой Люсьен, — сообщил он мягким, успокоительным тоном, кладя руку на плечо молодого человека, — мы-мыслители и философы, должны с громадным уважением относиться к людской судьбе! Запрещено так легко относиться к чужим убеждениям и насиловать их. Мы все совсем согласны, что если бы не неистовства Мюрата…

— Я глубоко уважаю мнения и ваши взгляды, Карл, — прервал его Лесаж, — вы, само собой разумеется, согласитесь с тем, что я всегда был услужливым и покорным учеником. Но я снова таки повторяю, что тут замешана отечественная безопасность, и что в этом случае нельзя остановиться на половине. Никто так не возмущается жестокостью, как я сам, но же пара месяцев тому назад мы вместе с вами находились при убийстве человека с Боу-стрита, и так как это было сделано Туссаком с таковой ловкостью, что зритель ощущал себя чуть ли не хуже, чем жертва. В действительности не было возможности без кошмара слышать тот страшный звук, что возвестил, что шея несчастного свернута. В случае если и вы, и я имеем достаточно характера, дабы продолжать данный разговор, то я напомню вам, что страшное дело было совершено по вашему внушению, при менее уважительных обстоятельствах!

— Нет, нет, Туссак, остановись! — крикнул тот, кого они кликали Карлом; его голос потерял собственные мягкие тона и перешел в какой-то визг, в то время, когда волосатая рука колосса опять захватила мою шею.

— Я обращаюсь к тебе, Люсьен, как с чисто практической, так и с нравственной точки зрения, — не допускай совершиться этому делу. Осознай, что в случае если все повернется против нас, это злодейство отнять у нас надежды на милосердие. Осознай кроме этого…

Последний довод, казалось, поколебал молодого человека, и его бледное лицо внезапно стало каким-то серым.

— Все равно нам нет иного финала ни в каком случае, Карл, — сообщил он, — мы не можем рассуждать, а должны только повиноваться 13-му пункту. — Помни, что мы имеем достаточное количество участников, дабы поменять разные параграфы, на что мы не имеем права.

Его губы дрожали, но выражение глаз не смягчилось. Под давлением тех же страшных пальцев моя шея начала поворачиваться около плечей, и я уже обнаружил своевременным вверить собственную душу Пресвятой Деве и Святому Игнатию, что был неизменно главным покровителем отечественной семьи.

Сейчас Карл, что почему-то все время отстаивал меня, ринулся вперед и начал тащить руку Туссака с таковой гневом, какую тяжело было ожидать от его прошлого самообладания стоика, с которым он сидел все время.

— Я не разрешу вам убивать его, — гневно вскрикнул он, — кто вы, что осмеливаетесь противиться моим жаждам? Покинь его, Туссак, сними собственные пальцы с его шеи! Я говорю вам, не хосу этого!..

Но видя, что его крик не поколебал их решимости, Карл перешел к мольбам.

— Выслушай меня, Люсьен! Разреши мне расспросить его. Если он вправду милицейский шпион, — он погибнет. Тогда вы имеете возможность делать с ним, что желаете, Туссак! Но если он просто безобидный путник, попавший ко мне по несчастной случайности и только из в полной мере понятного любопытства запутался в отечественные дела, тогда вы его предоставите мне!

Сначала этого беседы, я не сказал ни слова в собственную защиту, но мое молчание отнюдь не моглу являться доказательством избытка мужества. Меня удержала скорее гордость: потерять сознание собственного преимущества, — это уже было через чур. Но при окончательных словах Карла, я нечайно перевел глаза с сжимавшего меня как будто бы в тисках чудовища на тех двух, от которых зависел мой решение суда. Грубость одного тревожила меня меньше, чем мягкая настойчивость другого, через чур усердно хлопотавшего о моем путешествии на тот свет: нет страшнее человека, как тот, что опасается, и из всех судей самым непоколебимым не редкость тот, кто имеет основание чего-либо беспокоиться, — это неспециализированный закон. Моя жизнь зависела сейчас от ответа Туссака и Лесажа на аргументы Карла.

Лесаж приложил палец к губам и снисходительно улыбнулся настойчивости собственного друга.

— Пункт тринадцатый, пункт тринадцатый! — принялся повторять он тем-же ожесточенным тоном.

— Я беру на себя всю ответственность!

— Я вам вот что на это сообщу, господин, — сообщил Туссак своим резким голосом. Существует второй пункт, кроме тринадцатого, по которому человек, приютивший преступника, сам преследуется, как укрыватель. Но и данный аргумент не победил моего защитника. — Вы хороший человек дела, Туссак, — сообщил он нормально, — но что касается до выбора пути, которым нужно направляться, то вы уже предоставьте это боее умным головам, чем ваша.

Тон спокойного превосходства, казалось подействовал на это свиреопое существо, все еще не производившее мою шею. Он пожал плечами в знак безмолвного несогласия, но на время покорился.

— Я положительно удивляюсь тебе, Люсьен, — продолжал мой защитник, — как ты, занимая такое положение в моей семье, осмеливаешься противиться моим жаждам?! Если ты, вправду, осознал подлинные правила свободы, если ты пользуешься привилегией принадлежать к партии, которая ни при каких обстоятельствах не теряла надежды на возможность восстановления республики, — то через кого ты достиг всего этого?

— Да, да, Карл, я знаю, что вы желаете сообщить, — ответил взволнованный Люсьен, — я уверяю вас, что ни при каких обстоятельствах не осмеливаюсь противится вашему жажде, но в этом случае я опасаюсь, что ваше через чур чувствительное сердце привело вас к заблуждению. В случае если желаете, расспросите этого молодца, не смотря на то, что мне сдается, что это все равно не приведет ни к чему! В этом, соглашусь, был уверен и я, по причине того, что, зная ужасную тайну этих людей, я не имел возможности сохранять надежду, что они разрешат мне уйти из этого живым. А как хороша мне казалась сейчас жизнь! Как дорога кроме того эта временная отсрочка, и как бы мала она ни была, — рука убийцы покинула мою шею. В данный миг в ушах у меня звенело; я готов был утратить сознание, и лампа казалась мне каким-то тусклым пятном. Но это чувство продолжалось всего одно мгновенье; мои мысли на данный момент-же приняли обычное течение, и я принялся разглядывать необычное, дистрофичное лицо моего защитника. — Откуда вы прибыли ко мне?

— Из Англии.

— Но так как вы француз?

— Да.

— В то время, когда вы прибыли ко мне?

— Сейчас в ночь!

— Как именно?

— На парусном судне из Дувра.

— Он говорит правду, — проворчал Туссак, это я могу подтвердить. Мы видели судно и лодку, из которой кто-то высадился на берег, именно по окончании того, как отчалила моя лодка.

Я отыскал в памяти эту лодку, первенствовавшую предметом, виденным мною во Франции, но я не подозревал тогда какое роковое значение она будет иметь для меня. Затем мой защитник принялся предлагать мне различные вопросы, неясные и ненужные, негромким, как будто бы колеблющимся голосом, что заставлял Туссака ворчать все время. Данный допрос казался мне совсем ненужной комедией; но в настойчивости и уверенности задававшего вопросы, с которым он тянул данный допрос, было что-то, показывавшее, что мой защитник сохраняет надежду и имеет в виду какой-то финал. Правильно, он просто хотел победить время. На что ему необходимо было это промедление? И внезапно, нежданно, с той сообразительностью, которую придает сознание опасности, я предугадал, что он вправду ожидал чего-то, на что-то сохранял надежду! Я просматривал это на его опущенном лице; он сидел со склоненной головой, приложив руку к уху, его глаза все время горели неспокойным огнем. Карл, по-видимому, сохранял надежду на что-то, известное ему одному и сказал, сказал, сказал, хотя победить время.

Я был так не сомневается в этом, как словно бы он поделился со мной своим секретом, и в моем измученном сердце внось мелькнула легкая тень надежды. Но Туссак, раздражавшийся все больше наряду с этим беседе, прервал его наконец отчаянным ругательством.

— С меня в полной мере достаточно этого, — крикнул он. — Я не для детской игры рисковал собственной судьбой, являясь ко мне! Неужто у нас нет лучшей темы для беседы, чем данный молодчик? Вы думаете, я выехал из Лондона, дабы слушать ваши чувствительные речи? Пора окончить с этим господином и перейти к делу.

— Замечательно, — ответил Карл, данный шкаф может замечательно сыграть для него роль колонии. Посадим его в том направлении и приступим к делу. Вы имеете возможность расправиться с ним по окончании!

— И дать ему возможность подслушать все сообщённое нами? — иронически сообщил Лесаж.

— Не осознаю, какого именно черта вам необходимо, — вскрикнул Туссак, подозрительно взглядывая на моего покровителя.

— Я ни при каких обстоятельствах не считал, что вы так щепетильны, уж, само собой разумеется, вы не были столь нерешительны по отношению к человеку с Боу-стрит! Данный молодчик знает отечественные тайны, и он обязан погибнуть, либо мы будем обвинены как раз им. Какой суть строить так продолжительно замыслы и в последний миг высвободить человека, что погубит всех нас?

Косматая рука опять потянулась ко мне, но Лесаж неожиданно быстро встал на ноги. Его лицо побелело, — он стоял, склонив голову и напряженно прислушивался вытянув вверх руку. Это была долгая, узкая, ласковая рука; она дрожала, как лист, колеблемый ветром.

— Я слышу что-то необычное, — тихо сказал он.

— И я также, — прибавил старик.

— Что это такое?

— Тсс!.. Молчание! слушайте…

С 60 секунд либо больше мы прислушивались к шуму ветра, завывавшего в камине, порою со ужасной силой ударявшегося о ветхое оконце. — Нет, все нормально, — сообщил Лесаж с нервным хохотом, — в реве бури слышатся время от времени такие необычные звуки.

— Я ничего не слышу, — сообщил Туссак.

— Тише! — вскрикнул второй, — снова также самое!

Чистый звонкий крик долетел до нас. Буря не заглушила его; сильный звук, начинавшийся с низких нот и переходивший в резкий, оглушительный вой, пронесся над болотом.

— Гончие собаки! Нас открыли! — Лесаж ринулся к камину, и я видел, как он кинул собственные бумаги в пламя и прижал их каблуком. Туссак скоро схватил древесный топор, прислоненный к стенке. Карл оттащил всю груду ветхого невода от угла и нашёл мелкий древесный трап, что скрывал вход в низкий подвал.

— В том направлении! — шепнул он, — скорее!

И до тех пор пока я спускался в том направлении, я слышал как он сообщил собственные товарищам, что я из подвала удрать не могу, и что они смогут разделаться со мной в то время, когда захотят.

Ночные визитёры


Похожие статьи:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: