На всякий случай

Дверь в кабинет моего отца раскрывается с ужасным скрипом. Прямо как и надеется дверям в ужастиках. Я кладу универсальный ключ, что дал мне Горацио, в карман джинсов и нерешительно вхожу вовнутрь. Я не была в данной комнате с самого детства. А также тогда опасалась ступить ко мне. По причине того, что было нужно бы заметить отца. Поболтать с ним. Что-то делать с ним. И от этого я постоянно входила в ступор.

С того времени как семья Ларраби начала владеть этим домом, существовала лишь одна обстоятельство, дабы войти в помещение, да и то лишь в случае если в ней был мой папа. И за последние десять лет либо около того, независимо от того, был ли папа дома, я обучилась оставаться незамеченной.

Но одного я ни при каких обстоятельствах не делала — ни при каких обстоятельствах не осмеливалась делать — приходить ко мне одной.

Для начала необходимо подчеркнуть, что помещение сама по себе выглядит достаточно угрожающе. Чёрное дерево, высокие книжные полки, не сильный свет, просачивающийся между толстыми ветвями за окном. Это скорее скрытая пещера, чем кабинет. На стене кроме того висит портрет Ван Гога с несчастным мужчиной, сидящим около умирающего цветка, что считается одним из самых мрачных его произведений.

Большая часть людей обожают яркие помещения с множеством естественного света, цвета и хорошей энергетикой. Но не мой папа. В действительности, я бы не удивилась, выяснив, что он намерено выбрал эту помещение из-за отсутствия вышеперечисленного. И, обязана сообщить, ужасная воздух подходит ему идеально.

Я нащупываю включатель на стене. Зажигается одинокая тусклая лампа на столе, искажая мрачные тени в необычные, бесформенные создания, каковые, ей Всевышнему, следят за мной. Задаваясь наряду с этим вопросом, что делает эта незваная незнакомка, скитаясь по их скрытому пристанищу. Я делаю глубочайший вздох и напоминаю, что веду себя довольно глупо. Это всего лишь помещение. Как и каждая вторая в доме.

Да и то, что мое единственное воспоминание об этом месте связано с тем, как мой папа сидит на столе и наблюдает на меня пробуя запугать, не имеет значения.

на данный момент его тут нет. И это основное.

Я качаю головой, проясняя мысли, и начинаю поиски. С опаской, дабы не покинуть улик собственного визита, занимаюсь книжными полками, шкафами и после этого перехожу к коробкам. Но неприятность в том, что я кроме того не знаю, что ищу. Что-то, касающееся оправдания. Какое-то подтверждение того, что мой папа не монстр. Что имеется что-то еще.

Честно говоря, в этом замысле я бы ограничивалась и ветхой обувной коробкой, заполненной фотографиями моей мамы. Настоящими фотографиями. Теми, каковые ставили под рамки и украшали камины. Фотографиями, сделанными любителями на недорогие, дешёвые фотоаппараты. А не теми, каковые требуют установку светового оборудования и команду из десяти человек.

Может, если бы я , какой она была в действительности — а не той, кем желали из нее сделать пресс-атташе — тогда бы мне стало легче.

Но спустя тридцать мин., совершённых за обыскиванием каждого кусочка помещения и возвращением всего на собственные места, я так и не приблизилась к ответам.

Я обыскала каждую тумбочку, ящик, полку, картотеку, уголок и трещину и не отыскала ничего интересующего. В случае если папа и хранит данные о моей матери — либо что-нибудь, что может поменять мое вывод о нем, — то очевидно не тут.

Я поворачиваюсь к картине Ван Гога на стене и разглядываю лицо несчастного мужчины и увядающий цветок, стоящий перед ним на столе. Опустошенное выражение его лица отражает мое собственное.

Возможно, он также что-то ищет. Что-то, чего не имеет возможности отыскать.

Я подхожу ближе к картине и нежданно подмечаю в ней подробность, которую не видела прежде. Почему-то думается, что она не на одном уровне со стеной. Как будто бы имеется маленький промежуток между ее обшивкой и рамой.

После этого, делая еще один ход к картине, в голове проносится идея, что, возможно, несчастный мужчина ничего и не ищет. Возможно, он что-то прячет.

Я обхожу стол отца и прижимаюсь щекой к стенке, закрываю глаз, дабы посмотреть за картину.

Как и подозревала, за ней что-то имеется.

С особенной осторожностью я берусь за низ рамы и приподнимаю ее, но картина не сдвигается с места. Мало поразмыслив, решаю применить другую тактику. Берусь сбоку и тяну картину на себя. Она начинает двигаться, раскрываясь справа налево, как дверь.

За ней, встроенный в стенке, находится прямоугольный железный сейф с кодовым замком.

От беспокойства мое сердце пускается вскачь.

Вот оно. То, что я искала. Должно им быть. Легко обязано.

Остается одна проблемка: как его открыть.

Я пробую каждую комбинацию цифр, которую могу отыскать в памяти: сутки рождения отца, сутки рождения мамы, сутки рождения ЭрДжея, кроме того личный сутки рождения, — но ни одна из них не подходит. Гуглю, в то время, когда компания отца стала Открытым акционерным обществом, и набираю ту дату. Безтолку.

Я вспоминаю над вторыми вариантами комбинации. Таковой, которая имела бы значение для моего отца. Была бы ему ответственна. Но, конечно, ничего в голову не приходит. Он же зомби. Что его может тревожить.

Но после этого мои мысли возвращаются к портрету, висящему над камином в соседнем помещении. К безлюдному взору моего отца. Такому же взору, что я видела у тех скорбящих людей в похоронном доме.

Я возвращаю картину Ван Гога обратно на стену, дабы пристально разглядеть лицо человека, защищающего сейф. Всматриваюсь в то, как он опирается на руку, как сжались от безнадежности его губы. Он также по чему-то горюет.

Я снова сосредотачиваюсь на сейфе и медлительно набираю номера в такой последовательности: 01-27-00.

Дату маминой смерти.

Замок раскрывается.

Дергаю на себя тяжелую железную дверь. В нахожу бесчисленные стопки наличных в различных валютах. Возможно, в общем итоге на сумму более десяти миллионов долларов. Но тянусь я не к ним, а к чёрному древесному ящичку, стоящему у задней стены сейфа.

Я ставлю его на стол отца и опускаюсь в кресло. Медлительно расстегиваю железную застежку и поднимаю крышку. Ящик до верха наполнен фотографиями всех размеров и форм. Каждым воспоминанием о моей матери, каковые запрятал папа. Свадебными фотографиями, фото с медового месяца, моментальными и искренними снимками, фотографиями, снятыми на «Полароид», а также лентой фотографий, сделанной в одной из тех дрянных кабинок, каковые возможно отыскать в развлекательном центре. На них моя мама в различном возрасте. От детских лет до подросткового возраста. От младенчества до взрослой дамы. У нее сияющая ухмылка. И утепленные глаза. А лицо наполнено броскими красками.

В особенности выделяется одно фото. Мелкий, подходящий для бумажника снимок. Полагаю, это школьное фото. На нем она изображена в моем возрасте. Так что, думаю, она получала образование старшей школе, в то время, когда его сделали.

Я сижу парализованная, пока разглядываю форму ее лица. Любой изгиб, каждую частичку, каждую линию. Может, то, что на ней, уже не модно. Может, ее прическа была популярной в восьмидесятых. Но одно возможно сообщить точно.

Это все равно, что наблюдать в зеркало.

Мы фактически аналогичны.

Мой паралич наконец проходит, и я откладываю школьное фото в сторону, изучаю остальные фотографии, пока не дохожу до дна коробки. Но последнее, что нахожу, это не фотография. А несложный белый лист бумаги.

Я разворачиваю его и, не легко сглотнув, наблюдаю на верхнюю часть страницы.

На всякий случай — Смешарики 2D. Азбука денежной грамотности | ПРЕМЬЕРА 2018!


Похожие статьи:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: