Брат трофим — человек горячий

В случае если негромкого инока Ферапонта мало кто знал кроме того в Оптиной, то второй сибиряк, инок Трофим, приехавший в монастырь в августе 1990 года, был известен, пожалуй, на всю округу. В Оптиной не в ходу та форма наглости, в то время, когда к монашествующим обращаются по имени, но в обязательном порядке сообщат: «Папа Ферапонт». Исключение — инок Трофим, к которому все обращались по имени, но этому имеется собственный объяснение. Паломник-трудник Виктор вспоминает: «Трофим был духовный Илья Муромец, и без того по-богатырски щедро изливал на всех собственную любовь, что любой вычислял его своим лучшим втором. Я — также». «Он был каждому брат, ассистент, родня», — сообщил об иноке Трофиме игумен Владимир.

Мирское имя инока было Алексей Татарников. Но через годы думается, что он появился Трофимом и появился как раз в Оптиной, став так же неотъемлемым от нее, как это небо над куполами, вековые сосны, храмы, река. Однако как раз Трофима из Оптиной вначале «выгнали», другими словами выписали из гостиницы, в то время, когда истек установленный для паломников срок. Но в том-то и дело, что он приехал в монастырь поступать в братию, а потому сказал «выгнали», не растолковывая за что.

Из-за чего так случилось — только бог ведает. Но имеется одно предположение: человек он был тёплый. Зазора между словом и делом у него не было. К примеру, встречает Трофима некоторый брат и начинает рассуждать на тему, что вот нужно бы сделать в келье полку для икон, но как и из чего эти полки делают не знает. «на данный момент поразмыслю», — отвечает Трофим. В этот самый момент же приходит в келью брата с фанерой и молотком, сделав полку без всяких отлагательств. Откладывать он не имел возможности. И в случае если уж из далекой Сибири Трофим ехал в Оптину с мыслью о монашестве, то эта монашеская судьба должна была начинаться не в отдаленном будущем, а обязательно сейчас, с утра. Из более поздних времен известен случай, в то время, когда инок Трофим ходил просить, дабы его поскорее постригли в монахи. «Быть может, тебя сходу в схиму постричь?» — задали вопрос его. — «Батюшка, я согласен!» В общем, «схимнику» тут же указали на дверь.

И все-таки сибиряк был терпелив, и от Оптиной не ушел, поселившись в землянке в оптинском лесу. Утром он первым являлся на полунощницу и трудился в монастыре во славу Христа, поражая всех трудолюбием и мастерством. Как-то к нему в землянку посмотрел местный обитатель Николай Жигаев и задал вопрос с большим удивлением:

— А ты чего тут партизанишь?

— Из монастыря выгнали. Неподходящий.

— Отправимся со мной в партизанский налет, в противном случае супруга бутылку запрятала и не дает. А ведь праздник сейчас — положено.

Действительно, Николай, поселивший тогда Трофима у себя, говорит, что никакой «партизанщины» в помине не было. Супруга сама накрыла им торжественный стол, и был у них с Трофимом хороший, мужской разговор по душам.

Ненадолго прервем тут повествование, дабы поведать подробнее, каким был инок Трофим в застольях.

Профессий у Трофима в миру было большое количество, а по окончании армии он пять лет рыбачил на траулерах Сахалинского морского пароходства. За рыбкой ходили по полгода, а сойдя на берег, по матросскому обычаю шли в ресторан.

Говорит Нина Андреевна Татарникова, мама о. Трофима: «Вшестером отправятся в ресторан, а всего 20 рублей прогуляют. Трофим был заводила и без того красиво плясал, что всех заведет. Столы в ресторане сдвинут — и отправятся матросы в перепляс! Его со всех судов гулять приглашали — и деньги целы, и довольны все. А к себе возвратился — нет отбоя, все его на свадьбу кличут: „С тобой прекрасно — никто не напьется, и люди хвалят свадьбу позже“».

Говорит местная жительница, бабушка Ольга Терентьевна Юрина:«Трофим был косарь и пахарь, а в деревне закон — в сенокос делать стол. И вот косил у нас Трофим. Сварила я курицу, колбаски приобрела и винца, само собой. Сели за стол, мужики разливают, а Трофим загляделся в окно:

— Ох, и репка у вас уродилась. Репу обожаю. Возможно репку сорвать?

— Эвон хороша! Да хоть всю выдирай.

Наелся он репы на огороде — вот и целый обед. Переживаю, что юноша голодный, а смекнула уже, что он мяса не ест. В следующий раз нажарила Трофиму сливочного масла и картошки натолкла в том направлении побольше — все ж посытней. Наблюдаю, он картошку мимо и только квашеной капустки покушал.

— Детка моя, — говорю я Трофиму, — чем тебя мне кормить?

— Баба Оля, свари мне картошки в мундире. Мне жирного запрещено, в противном случае юность заест.

А ведь трудился-то как сердечный! Таких тёплых в работе среди нынешних нет. За столом, да, все тёплые — одной водки в сенокос, ой, сколько уйдет! А у Трофима застолье — квас да картошка. Кроме того яичек в карман ему не сунешь: „Баба Оля, я тружусь во славу Христа“. Что тут сообщить? Одно слово: Трофим — человек Божий».

Возвратимся тут опять к тому первому оптинскому застолью Трофима, в то время, когда Николай пригласил его к себе. Сидели они продолжительно, а Николай говорил, что окончил уже два курса университета, в то время, когда поняли, что он носит крест: «Вызывают и ставят условие: снимешь крест — покинем, а с крестом вылетишь вон из университета. Я им ставлю собственный условие: снимите сперва с меня голову, а позже уж снимайте крест. Шею подставил — по шее и дали. В далеком прошлом бы был уже инженером, а сейчас вот вилы да навоз. Но не жалею, совсем не жалею! Может, и было это лучшее в жизни, в то время, когда я все же за крест постоял».

За беседой Николай вначале не увидел, что рюмка перед Трофимом стоит нетронутой.

— Ты чего не выпиваешь? — удивился он.

— Про тебя думаю. Побратались мы наподобие в наше время.

— Побратались, совершенно верно, — сообщил Николай. — Давай закурим?

— Кинул, — ответил Трофим. — Я к Всевышнему пришел. Вся жизнь моя в Всевышнем. И я от Оптиной не уйду. Жизнь положу, а останусь тут.

Николай заявил позже местным задирам, что Трофим — его лучший приятель. И в случае если кто пальцем прикоснётся Трофима, то у него наготове лом.

Защищать Трофима, кстати, не требовалось. Он был из тех, о ком говорят — богатырь. Кочергу шутя завязывал бантиком. А в один раз, запомнилось, он был чем-то расстроен и, продев между пальцами гвоздь-сороковку, сотворил молитву: «Господи, помилуй!» От гвоздя затем осталась спираль.

Все в нем было по-богатырски крупно: не руки, а ручищи, не ход, а шажище. И ходил он таким стремительным шагом, что его яркие прямые волосы взвевало ветром от стремительной ходьбы. Портрет Трофима оптимальнее нарисовал бы, предположительно, ребенок, рисуя, как это делают дети, голубые глаза на пол-лица, и наряду с этим пронзительной голубизны.

Один живописец, писавший в Оптиной этюды, сообщил при виде инока Трофима: «Смотрите — викинг. Какой типаж!» Быть может, он знал о мореходном прошлом инока, быть может, типаж. Но глядя на богатыря Трофима, легко было осознать, как задолго до Колумба викинги изобрели что то новое, — вышли в плавание к ближнему берегу, но в неукротимом порыве к перемещению прошли океан, отыскав материк.

В Трофиме была эта неукротимость рвения к цели — лишь Оптина и лишь монашество. И Господь воздвиг на пути препятствие, укрупняя, быть может, цель: не просто войти, как входят многие в Оптину, но заслуживать питомцем ее.

HD. Сергей Трофимов \


Похожие статьи:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: